Подоконник для кактусов

Коннор не имел дома. Нет, то, что люди обычно вкладывают в понятие «дом» — обжитая квартира, соседи, пара-тройка особо любимых мест, — у него было: Коннор снимал уютную квартиру на третьем этаже старого дома, откуда открывался чудесный вид на море и на мощёные итальянские улочки. Вечерами, когда работы выдавалось мало, Коннор спускался к морю, садился на остывающий песок и просто ни о чём не думал. Только слушал. Его нынешняя подруга, Луиза, шебутная и задорная, как будто внутри у неё постоянно взрывались огоньки, всегда завидовала этому умению и всегда сердилась: как это у тебя, Коннор, получается, когда в мире столько интересного, сказочного и почти утопичного. Луиза научила Коннора относиться к миру с любопытством, словно ребёнок, впервые познающий обстановку вокруг него. Коннор думал, что с Луизой наконец что-то получится, наконец удастся ощутить себя дома. Италия в его списке была седьмой страной: сюда Коннор переехал спустя полгода проживания в Германии. Италия оказалось очень ласковой, язык легко учился — впрочем, Коннору, который закончил лингвистический в родной Америке, мало какой язык казался действительно сложным. Возможно, русский, говорил он Луизе, впечатлённой его познаниями, или японский. Луиза качала головой, рисовала непонятные знаки на песке и тащила Коннора куда-то на площадь, к фонтанам, голубям и светлому камню. Коннору нравилась Луиза, нравилась как человек и как потрясающая любовница. С ней было интересно и весело, и Коннор тихо улыбался её быстрой итальянской болтовне. Луиза была истинной уроженкой Италии, и Коннору это симпатизировало. Но Италия за год так и не стала ему родной. От города начало тошнить, из собственной квартиры Коннор почти бежал — и понимал на ходу, что всё. Пора уезжать куда-то ещё, собирать вещи, целовать на прощание Луизу и где-то снова обживаться, снова надеяться, что вот сейчас, вот здесь повезёт. И снова разочаровываться, потому что нет. Последний раз, когда Коннор чувствовал, что находится дома, был давным-давно, в глубоком детстве, когда родители ещё не разбились на машине, а Коннора не усыновили. Коннор бережно хранил это воспоминание: маленький двухэтажный домик, мерцающие рождественские гирлянды и смех матери. Да, тогда даже стены ему казались родными, даже снеговик с замёрзшим носом-морковкой. Это единственное, что он помнил о родителях: слишком был мал. А потом случилась авария, две смерти и приёмные семьи, в которых Коннор никак не мог ужиться. Он не был идеальным весёлым ребёнком, которого хотели все приёмные родители, он тихо сидел с книгой и шарахался от шумных компаний. И молчал. Наверное, это выматывало людей больше всего на свете: ну, чего добьёшься от такого? Последняя семья, в которую попал Коннор, развелась спустя год. Развелась мирно, хотя Коннор всегда винил в этом себя. Но Хэнк, добившийся того, чтобы именно с ним оставили Коннора, потрепал его по плечу и сказал: «Проблема не в тебе». Коннор хотел ему верить, но и сам слышал, как Клара негромко — чтобы не разбудить его — выговаривала Хэнку, какой ребёнок ненормальный и как будто идиот, а Хэнк огрызался в ответ и рассказывал, что с детьми, пережившими смерть родителей, бывает и не такое, и нужно время. Клара ждать не хотела. Зато Хэнк дождался, потому что Коннор принял и его, и своё нынешнее положение. Жаль, что Коннор так и не смог назвать его дом своим, и как только представилась возможность, уехал. — Тебе помочь собраться? — спросила Луиза, перешагивая через коробки. Коннор возился на кухне и сначала не услышал её. — Спасибо, не стоит, — улыбнулся он. — И куда ты теперь? — Луиза устроилась на кресле с ногами. Хэнк, которому Коннор позвонил сегодня утром, предлагал немного пожить в родных краях. «Захочешь уехать — пожалуйста, но дай старику увидеть своего сына», — хмыкнул он в трубку, когда Коннор рассказал ему о своих планах. Хэнк пытался заманить его в Детройт уже года три, и Коннор наконец признал, что не безрезультатно. Хотелось увидеть Хэнка, почесать Сумо — уж кто-то, а Сумо наверняка изменился за эти несколько лет, — прогуляться по с детства знакомым улицам. Коннор старался не думать, что после всего ему вновь придётся собирать чемоданы. И вновь — куда-то далеко. — В Детройт, — всё-таки ответил он Луизе, и та понимающе что-то промычала. Луиза была умной девушкой, это в ней Коннор ценил, и сразу осознала, что на их отношениях с этого момента можно поставить крест. Но не расстроилась. — Взрослые же люди, — сказала она таким тоном, что Коннор моментально почувствовал себя мальчишкой. Луиза поехала провожать его в аэропорт, и Коннор поцеловал её в щёку перед самым отъездом. — Удачи, милый, — засмеялась она и пожала ему руку. Детройт встретил Коннора пасмурностью и дождём. А ещё — Хэнком, отрастившим волосы и ставшим, кажется, ещё больше. Или просто Коннор отвык от его габаритов и крепких объятий. — Наконец-то приехал, — удовлетворённо улыбнулся Хэнк, вытащил у него из рук чемоданы и повёз туда, где Коннор вырос. Коннор прилип к стеклу, по которому сползали капли, и понял, что действительно скучал по этому городу, по Хэнку, мурлыкающему что-то себе под нос, по машине, которую Хэнк отказался менять наотрез. «Это ж моя крошка, — старался донести он до Коннора, — мы с ней столько лет вместе, она столько всего помнит». — Что будешь делать? — поинтересовался Хэнк, когда Коннор, прижатый очень, очень обрадованным Сумо, валялся на диване. — Останешься здесь на свои пробные полгода? Коннор прикрыл глаза. Остаться здесь, в Детройте, и попробовать прижиться? Он всегда мечтал уехать из этого города, постоянно рвался на другие континенты. Ему хватило провести здесь детство. Но тогда Хэнк снова не увидит его несколько лет, подумал Коннор, почёсывая сопящего Сумо. Нужно остаться хотя бы на несколько месяцев. Несколько месяцев Коннор вполне мог здесь выдержать. — Останусь, — подтвердил Коннор и увидел, как разулыбался Хэнк. — Вот это дело, — одобряюще сказал он. С работой у Коннора всегда ладилось: заказов было много, и искать себе работу ещё и в Детройте он не видел нужды. О том, чтобы Коннор снял квартиру, Хэнк и слушать не хотел, и Коннор стал жить у него. В Детройте неделю шёл дождь, но Коннор всё равно гулял, держа зонт над собой: ему хотелось вспомнить. Сумо шлёпал по лужам вместе с ним и, кажется, был доволен даже тогда, когда Коннор затаскивал его в ванну. Хэнк смеялся, когда мокрый Сумо наскакивал на Коннора, и Коннор улыбался вместе с ним. Он всё-таки любил и Хэнка, и Сумо, и его странные ощущения и желание постоянно искать себе дом не могли этого испортить. Коннор проснулся от вибрации телефона и принял звонок, толком не успев сообразить, от кого он. — Коннор, — Хэнк на другом конце явно куда-то шёл: Коннор слышал его гулкие шаги, — завезёшь мне ключи? Коннор моргнул и вспомнил, что собирался сегодня вечером заехать к Кэре, старой знакомой, с которой он охотно поддерживал связь. А Хэнк, стало быть, забыл ключи. — Да, конечно. На работе у Хэнка Коннор был почти двенадцать лет назад и помнил только огромные комнаты и жутко занятых людей. Впрочем, признал Коннор, оказавшись в отделе, ничего не изменилось. Только лица людей. И вот этого мужчину со шрамом на носу Коннор не помнил. — Ну и хули ты встал? — недовольно поинтересовался мужчина, и Коннор посторонился. Он и впрямь застыл на проходе, пытаясь совместить воспоминания с реальностью. — Коннор, — замахал ему со своего места Хэнк, и Коннор облегчённо вздохнул. Мужчина проследил за его взглядом и хмыкнул. — Сыночек Андерсона, что ли? — бросил он, не стараясь скрыть неприязни в голосе. — Коннор Андерсон, — воспитанно представился Коннор, улыбнувшись. Мужчина старался окатить его презрением, но Коннор не боялся ни презрения, ни агрессии. Зато он умел замечать в людях цепляющее, и этот мужчина со шрамом на носу Коннора цеплял точно. — Рид, — соизволил представиться мужчина. — Детектив. — Хорошего дня, детектив Рид, — Коннор наклонил голову и улыбнулся шире, краем глаза углядев направляющегося к ним Хэнка. Рид тоже его заметил и прошёл мимо, задев Коннора плечом и хмурясь. — Что сказал тебе этот ублюдок? — Хэнк бросил ключи куда-то в карман и вопросительно посмотрел на Коннора. — Просто познакомились, — Коннор спокойно выдержал подозревающий взгляд и пожал плечами. Выяснять информацию о детективе Риде оказалось увлекательно, и несколько дней Коннор провёл, знакомясь с этим человеком по соцсетям, статьям и официальному досье, которое начинавший догадываться Хэнк — и от этого приходящий в ужас, Коннор видел это по его лицу — принёс ему. Детектив Рид оказался Гэвином, имел две кошки, потрясающую раскрываемость и отвратительнейший характер. Конфликтность и агрессивность шли под руку с Гэвином Ридом, и тот не планировал от них избавляться. Кажется, вообще никогда. Кошек, к слову, звали как-то очень забавно: Пакость и Ужас. Почти Фобос и Деймос, улыбался Коннор, только Рид на Ареса не походил совсем. Может, оно было и к лучшему. Хэнк, когда Коннор завёл разговор о Риде, подавился и долго кашлял. — Коннор, ты что, свихнулся? — сипло спросил Хэнк. — Он мне нравится, — Коннор мечтательно улыбнулся, и Хэнк побледнел ещё больше. — Он привлекательный. — На фотографиях в соцсетях все привлекательные, — пробурчал Хэнк. — Он говно. Огромное говно, и хер ты его исправишь. Коннор только покачал головой. Рид согласился с ним встретиться спустя неделю, и Коннор окончательно и бесповоротно влюбился. Да, Рид действительно имел тяжёлый характер, нетерпимость и нелюбовь к людям, но Коннор всего этого не замечал. Его вело, тащило к Риду. Такого напора пугался даже Рид, которого в принципе невозможно было напугать. — Ты пиздец какой-то, — откровенно признавался Рид Коннору, липнущему к нему. Коннор его не слушал, лишь утыкался носом куда-то в чужой загривок и ощущал себя полностью и безгранично счастливым. Он жил в Детройте уже несколько месяцев, и сбежать отсюда не хотелось. Хэнк пытался понять, где и что упустил в его воспитании, но что-то углядел в глазах Коннора — Коннор не стал предполагать, что — и отступил, пообещав в случае чего оторвать Риду яйца. Громко пообещав. Рид хорохорился, но позволял себя любить. И как-то спросил, прищурившись и смотря на Коннора: — Переехать хочешь? Конечно, Коннор хотел, и вещи в тот вечер он собирал очень быстро. Хэнк наблюдал за его беготнёй с поистине отцовским смирением, а Сумо страдальчески вздыхал у него под боком. Коннор смеялся про себя. Рид познакомил его с Пакостью и Ужасом и освободил подоконник для кактусов: Коннор пристрастился к ним в последние месяцы. А потом Коннор целовал его у этого самого подоконника и не смог сдержать хохота, когда Рид укололся о кактусы и материл и их, и Коннора. Коннор ловил его ругательства губами. В другие страны Коннора не тянуло. Он наконец-то чувствовал себя дома.