Abandon

Шото смотрит на мир — уродливый, безобразный, разрушенный до фундамента и с корнем гнилой. Мир смотрит на него в ответ, скалясь острыми клыками. Пытается вонзиться в шею. Отравить. Заморозить. Сжечь. Лишает воды и еды, семьи и нормальной жизни. Но Шото есть чем ответить. Шото перезаряжает ружье, выдыхая облачко пара в воздух, и стреляет в очередного монстра на своем пути. Пуля попадает в обезображенную человеческую грудину и взрывается внутри. На снегу черная кровь вместе с сероватой дрянью и осколками костей. Остальным хватает извилин убежать в страхе, чтобы потом наброситься уже в следующий раз, если (не) повезет еще встретиться. Тодороки дает им поблажку и, доставая кинжал, подходит к трупу, который ему еще следует освежевать, пока не подтянулись остальные сородичи. Мир смотрит на него пустыми глазами убитой твари, своей клыкастой пастью напоминающей больного бешенством волка, и улыбается из красного-красного, как кровь человеческая, зрачка. Обещает скорый реванш, из которого Шото уже не выйти живым. И так снова и снова. Мир однажды устал от людей, всех и каждого, и решил отправить целый вид в могилу, заодно похоронив все остальные — именно так Тодороки это видит и помнит. Вот только первый шаг к своему уничтожению, как всегда, сделала именно человеческая раса, и сделала осознанно и продумано — началась война. Шото не уверен точно, какая страна с какой воевала, и какие вообще существовали тогда страны, но постепенно в кровавую бойню втянулась вся планета. Что такое война в столь продвинутое время? Нажал одну кнопку — конец Земле, конец всему, конец тебе. Но момент истины растягивали донельзя, словно смакуя смертельное удовольствие напоследок. Шото был еще совсем маленьким ребенком, жадно цепляющимся за маму, с ужасом и слезами наблюдающим, во что превращается их самоуничтожающаяся планета, пока простые люди отчаянно пытались выжить. Его братья ушли на войну — труп одного долго не могли найти, а другого так и не нашли ни живым, ни мертвым. Отец — один из тех, кто управлял парадом кретинов, и о семье он не удосужился позаботиться. Очень долго Шото с двух сторон окружали лишь нежные женские руки, неожиданно ставшие страшно сильными, способными выдержать любой новый удар от возненавидевшего их в одно мгновение мира (насколько сильно — они еще даже не подозревали). Нужно было не только выжидать окончания ада, но и защищать себя, свою семью, и Шото с немым восхищением в глазах смотрел, как его сестра каждый день бралась за оружие, и уходила в город, не сильно отличавшийся от поля боя. Когда ресурсы у страны стали приближаться к нулю, за жизнь пришлось бороться. Фуюми было двенадцать, когда началась война. Четырнадцать, когда она впервые взялась за отцовское ружье. Шото восемь, когда маму на улице убили гражданские, и столько же, когда Фуюми дает ему пистолет. — Здесь пули с ядом. Стреляй куда угодно — человек все равно покойник. Тодороки не спрашивает, откуда у сестры пистолет с отравленными пулями. Лучше не знать некоторых вещей. Шото не успевает оплакать мать. Как и братьев, как и загубленную жизнь. Он жмет на курок — слабая детская рука голодающего ребенка чуть не трещит от отдачи, в глазах застывают слезы от боли. На землю падает тело Судзуки-сана — соседа, который когда-то, в довоенное время угощал детей Тодороки конфетками. Шото бросает пистолет рядом — жжет, как раскаленные угли, — падает на колени, не чувствуя боли, и лазает по карманам. Ничего нет, кроме нескольких смятых купюр. Что можно сделать с деньгами в это время? Сожрать? Тодороки все равно забирает их вместе с охотничьим ножом — им добрый сосед хотел его зарезать, бросив свое «прости, Тодороки-кун» перед ударом, который остановила пуля. «Прости, Тодороки-кун». Как будто мир извинился заранее за то, что собирается его распотрошить без лишней анестезии. Тодороки чувствовал, что у него уже нет одной руки, но остальные пытки были еще впереди. Шото пришел домой и рассказал сестре о том, что произошло, как будто у нее за короткую жизнь во время войны не было тысячу таких случаев. Вздохнула устало. Спросила: «Что ты сделал с телом?» Его нужно было принести домой, и у них был бы ужин. Фуюми давно выросла и возвысилась над той светлой, но слабой девочкой, что была когда-то ей. Или упала в самую черную бездну — тут с какого угла посмотреть. Оказывается, они давно ели людей. Фуюми не убивала специально для этого, но, если ей доводилось убить какого-то обезумевшего, мясо шло в расход. Шото было восемь, ему так и не дали оплакать мать, и мысли о людях в качестве пищи его не удивили. В тот момент была только ужасная усталость и желание уснуть на сто лет. Но спать нельзя — нужно вернуться на то место и по возможности забрать «доброго соседа». Фуюми объяснила, как отделить мясо от костей, и хотела отдать свой нож, но Шото не позволил — у него теперь есть свой. Фуюми не спрашивает, откуда, как брат не спросил ее про пули. Но Тодороки все-таки спрашивает про яд, конкретнее — про отравленное мясо. Фуюми объясняет, что спустя время его можно есть. Фуюми где-то достала последнюю разработку, но этим Шото не интересуется. Фуюми считала, что, чем раньше Шото повзрослеет, тем лучше — он сможет о себе позаботиться, если ее не станет. Когда Тодороки пробрался в тот закоулок вместе с тенями, трупа уже не было. Только голова, кровь, какие-то непригодные в пищу остатки. Вороны, много черных-чоронов пировали. Одна из птиц посмотрела на мальчика пустым взглядом смерти, и вырвала у головы глаз из глазницы, заглотив. Тодороки подумал тогда, как давно он не видел животных. Тодороки не хотел, чтобы Фуюми голодала. Тодороки принес домой птичьи тушки; одну из них сестра разделала, и на пол упал человеческий глаз. Радужка зеленая, но Шото видел только красный, красный, красный везде, на его руках и в волосах, в одежде, и ему захотелось немедленно себя поджечь. Не задаваться вопросом, а сделали ли с мамой тоже самое, что и с Судзуки-саном, пока обгладываешь маленькие птичьи кости, подавляя рвоту. Всякая мораль давно выродилась. Единственный смысл в этой чертовой жизни — выживание. Все остальное умерло в больше не бьющихся людей, которые, мертвые и разлагающиеся в душе, продолжали бороться за существование. Тодороки не знал, зачем. Тодороки не задавал лишних вопросов и просто делал то, что ему велела Фуюми, желая быть полезным. Желая, чтобы она не голодала, не страдала от холода и никогда, ни на секунду не задумывалась о том, что же она, черт возьми, делает. Тодороки отличался от всех остальных — ему совершенно наплевать на собственную жизнь. Если он умрет, то, по крайней мере, Фуюми сможет съесть его без ненужных мук совести. Либо родная сестра, либо отбросы с улицы, либо черви — разница все-таки есть. Один проповедник в разорванном облачении служителя храма взобрался на пьедестал памятника и объявил, что людям в Токио необходимо перестать вести их уродливую, безобразную, разрушенную до фундамента и с корнем гнилую жизнь. Пора встать на путь правильный — путь, лишенный всякой грязи, в которую ударились отчаявшиеся полумертвые. Не воруйте. Не убивайте. Не жрите друг друга. Выбросите оружие. Сдайтесь на милость небес. Голодайте. Задумайтесь о тех, кто покинул нас. Страдайте и душой, и телом. Смерть станет освобождением, смерть станет глотком чистого воздуха и кусочком ясного неба, о которых все давно забыли. Смерть — благо. Тогда боги сжалятся над людьми, тогда простят за все, что они уже успели натворить. Главное — чистота души. Иначе боги окончательно отвернутся от этого мира, скинув в утиль, и война никогда не закончится: люди будут обречены на вечную жизнь в кровавой пучине — это будет гораздо хуже любых мучений и пыток. Но жизнь вечная людям прельщала больше спасения души, о которой они забыли. Монах не видел самого главного, того, что Шото осознал давно: все они уже давно мертвы. Невозможно спасти мертвецов, действующих по инерции и из инстинкта выживать. Его речь о вечном проходит мимо собравшихся зевак и возвращается пулей в череп — недосказанные слова обрываются на середине, монах закатывает глаза и открывает рот, словно хочет посмотреть на свой окровавленный третий глаз, подкашивает ноги и падает с пьедестала мешком на асфальт. Люди, до которых он пытался донести что-то светлое, набрасываются на него, как дикие звери, и разрывают по кусочкам. Тодороки в этой битве за тело великомученика не участвует, Тодороки неинтересно — он просто разворачивается и уходит, сжимая в руке пистолет, все еще горячий после выстрела. В спину ему доносятся вопли и хрипы умирающих. Сырое человеческое мясо застревает между зубов, пока яд растекается по крови. Остается надеяться, что хотя бы за свою попытку вычистить эту мерзость монаха ждет какая-то награда после смерти. Вот только монах не знал о второй истине, которую познал Тодороки: боги уже от них отвернулись. Для богов, созданий высших, они давно неинтересны, они — мусор, который нужно вычистить, да поскорее. Вырождение целого мира в действии. После смерти нет ничего, кроме пустоты, и это, в своем роде, и есть освобождение от всего. Долгожданный покой, от которого все бегут в ту самую кровавую пучину. Потому что страшно, что легкие перестанут вдыхать отравленный насквозь воздух. Потому что инстинкты сильнее всего человеческого — если это человеческое изначально было. Тодороки Шото не знает, ради чего живет, и так отчаянно хватается за эту жизнь, но дома его ждет вечно ожидающая конца Фуюми. А потом конец мира вламывается к ним в дом. Никто не знает, откуда они пришли, но догадываются, что во всем виновато новое ядерное и химическое оружие войны. Монстры, мутанты пришли отовсюду целой армией, принося с собой разрушения, которых еще не знал мир. Война перешла в города, подвергшиеся населению. Все охватило пламя, чудовища разрывали людей на части, перекусывая пополам, оскверняли трупы и сжирали их. Тодороки не знал об этом в то утро, когда уснул ненадолго, прижавшись спиной к стене. Фуюми хватило лишь раз коснуться его, чтобы он тут же проснулся, отыскивая вероятную угрозу, вторгшуюся к ним в дом, взглядом. — Уходим! — крикнула сестра без всяких объяснений, кинув ему рюкзак, и побежала к заднему выходу, перезаряжая ружье. Походного рюкзака или ранца у них никогда не было, поэтому они пользовались старым школьным Фуюми — розовым, с нарисованными мультяшными котятами, с одной лямкой и пятнами коричневой запекшейся крови. Шото не нужно повторять дважды, даже не нужно ничего знать — он послушно срывается с места и побежав следом, одновременно проверив наличие не скрываемой кобуры на поясе. Они проходят через задние дворы, перелезая через заборы, наступая ногами в помои. Тодороки ничего не понимает. Он слышит шум, рев, крики, звуки выстрелов и грохот, как будто кто-то пробивает стены. Город в агонии, город в предсмертных конвульсиях. Нападение вражеской стороны, во время которого солдаты убивают гражданских? Откуда тогда рычание? Нет время думать об этом. Ясно самое главное — им нужно выбираться отсюда как можно дальше. Но куда? Фуюми резко останавливается в каком-то грязном закоулке, прижимается к стене и рукой толкает Шото к ней тоже. Жестами приказывает молчать и быть как можно тише, желательно даже дышать через раз. Из-за ее головы — он давно ее перерос — Шото видит его. Мерзкое чудовище, похожее на волка, человека, паука и еще черт знает кого проползает по улице. Останавливается, встает на три задние лапы, принюхивается и прислушивается. В пасти у него оторванная от тела человеческая рука в зеленом рукаве, и слышно только, как хрустит кость в этой пасти. Когда монстр широко раскрывает рот, роняя добычу, Тодороки уверен, что видит три ряда острых клыков. Чудовище все резко дергается и неестественно выворачивает голову в их сторону. Тут же получает пулю в голову, покачивается, но не падает. Шипит, издает рычание и направляется в их сторону, а Фуюми стреляет еще и еще. А Шото стоит, как вкопанный, и не может пошевелиться. Даже достать пистолет не додумывается. Он словно смотрит кино в замедленной съемке, где каждый выстрел оглушительным взрывом разрывает его мозговую оболочку, пока сестра пытается спасти их обоих от участи оставить после себя лишь осколки костей и кровавые пятна повсюду. На монстра уходит целых пять драгоценных пуль с ядом. Повсюду вонючая черная дрянь с останками мозгов. Фуюми не дает Шото и секунды на промедление, двигаясь дальше, пробормотав что-то про слишком громкие выстрелы, наверняка привлекшие сородичей, а у Шото все внутренности сворачиваются в тугой узел. У Фуюми на спине пятно свежей красной крови. У Шото такое же, он чувствует это кожей. Кто-то был в том закоулке до них — кто-то, кому повезло меньше. Может быть, даже обладатель той самой руки. С остановками, перебоями, потраченными пулями и кровавой дорогой позади им удается выбраться из начавшего гореть, умирающего города. После первого нападения Шото больше не дает себе споткнуться, остолбенеть, засомневаться — пистолет идеально ложится в руку, пули быстро и мягко входят в тела без единого промаха. Один раз Тодороки пришлось застрелить человека. Женщина с кровью изо рта и без одной ноги схватилась за его брюки со всей немыслимой силой умирающего человека, посмотрела на него расширившимися от ужаса глазами и без конца шептала что-то неразборчивое, не отводя взгляда, даже когда Шото прицелился, и не отшатнувшись. Выстрел потонул в хаосе других звуков, хотя Шото не слышал ничего, кроме пугающей тишины. Незнакомка закатила глаза так сильно, что остались только белые защелки, и откинулась назад, издав последний вздох. Крови больше не было. Шото подумал, что таким способом он избавил ее от страданий, от медленной и мучительной смерти. Все равно он не мог помочь никак иначе. И, убрав пистолет, пошел за отдалившейся от него сестрой, не закрыв глаза погибшей, оставив ее тело на съедение или сжигание — тут уж как повезет. Не то чтобы мертвым на самом деле есть дело до того, как они будут похоронены. Шото оставляет позади свой город, свой дом, свое прошлое и убитую женщину. Прорваться оказалось проще, чем казалось, но им просто повезло, Тодороки уверен. Самое страшное еще впереди. Он вдыхает воздух, не полный дыма костров, полной грудью, и идет за не оборачивающейся Фуюми, не теряя бдительности. Кончаются даже самые мелкие здания, за которыми можно спрятаться, и становится все больше трупов, разбросанных везде останков и кровавых красных и черных рек — не все смогли прорваться. У огромного проржавевшего знака «Вы покидаете Токио» их уже поджидали трое чудовищ. Фуюми вздохнула, смахнув пот с лица, отчаянно пытаясь найти выход. Она устала, Шото тоже, и в голову ничего не лезет. Их пока не заметили — они спрятались за старой, давно не работающей, почти развалившейся машиной. Но ведь это только вопрос времени, да? Скоро монстры учуют запах живой плоти, сбиваемый морем других. Фуюми закусывает губу. — У меня мало патронов, — шепчет она, — и всех троих не завалить. Надо как-то отвлечь двух и прорваться через одного, если возможно. Посмотри, может, есть что в рюкзаке, что нам сейчас поможет. Шото почти забыл о своей ноше на плече, еще чудом на свалившейся в какую-нибудь помойку. Он послушно снимает ее и расстегивает молнию, стараясь воспроизводить как можно меньше звуков, но это, кажется, бесполезно — все равно внутри нет ничего нужного на данный момент. Не бросаться же с охотничьим ножиком на чудовищ, которым они обычно трупы разделывали. Фуюми присоединяется, роется в недрах рюкзака и, к удивлению брата, достает именно нож. Маленький, блестящий, он ложится в девичью руку привычным движением, лезвие с силой царапает ладонь, а потом летит — дуга серебряного блеска проносится далеко, насколько хватило силы в руке Фуюми, и падает за старыми постройками. Слабая попытка, не до конца продуманная, подкрепленная лишь неизвестно откуда взявшейся детской верой в чудо и острым желанием жить, не зная, для чего, но она срабатывает. Чудовищ привлекает шум, привлекает запах свежей крови, и они на минуту, на чертову необходимую минуту покидают свое место, перелезают через здания или просто ломают стены, и этого времени, этого отвлечения достаточно, чтобы сбежать. И теперь действительно кажется, что все позади. Действительно кажется, что они смогли, они прорвались, обойдясь без потерь, пока за спинами продолжают сжирать людей заживо. Они бегут, прячутся, стараясь не показываться на открытых пространствах, но им все равно не везет — отбежали всего двести метров, Фуюми даже не успела как-то перевязать руку, и тут выскакивает оно. Провиденье. Смерть. Шото смотрит на грязную черную шерсть с запекшейся на ней кровью, на открытую пасть с рядом острых, как бритва, клыков, на три глаза, хвост какого-то ящера в чешуе и руки человека в жутких ожогов. Шото отступает назад, не имея оружия, чувствуя, как адреналин бьет в голове, а Фуюми вскидывает пистолет. Вскидывает, чтобы уронить под ноги. На рукоятке остается кровь. Кровь тонкой струйкой стекает на платье, когда опускаются руки. — Даби? — шепот вырывается стрелой Шото в плечо. И еще громче, оглушительно, до потери всех звуков в мире: — Даби? Это ты? Даби?.. Шото чувствует себя, словно ему хребет разломали на две части. Шото не знает, кто такой Даби, Шото не помнит никого с таким именем, но сестра пугает его. Фуюми в гребаном монстре, у которого из инстинктов только жрать да убивать долго и мучительно, увидела кого-то родного, близкого. Но кого? У них ведь никого не было, кроме друг друга. Матери. Братьев, которых Шото совсем не помнит. А жизни до этого всего, еще до войны, не было — Шото ведь не помнит ее. Была ли жизнь до всего у Фуюми? Она протягивает руки, и по лицу ее стекают слезы, которых Шото не видел уже много-много лет. Главное — выживание. Шото кричит: — Фуюми, это не он! Эта тварь сейчас убьет тебя! Но сестра оглохла, ослепла, онемела. Зубы вонзаются в плечо и разгрызают плоть. Хруст. Фуюми не сопротивляется. Что-то черное с гнилостным запахом стекает по морде чудовища вместо слез. У Шото нет времени сомневаться. Он успевает поднять пистолет и два выстрела по двум целям. Шото вырывает себе сердце и бросает его на развороченный асфальт, оставляя разлагаться там же, где лежит его сестра до сих пор. Где лежит его последнее от человека. Шото смотрит на мир — уродливый, безобразный, разрушенный до фундамента и с корнем гнилой. Шото не помнит, что когда-то все было по-другому. Было ли вообще.