И ревностно в пропасть

Тони прикрывает глаза — на веках синие и красные линии переплетаются в худую, гибкую фигуру Питера, — и почти физически чувствует это. Пустоту. Звенящую, тяжёлую, способную покоробить его уверенность. А оттого ревнует. Возможно, впервые кого-то настолько сильно, кого-то настолько «моё» и «не отдам».

***

Впервые эта мысль легко и быстро проскальзывает в его голове, где-то на периферии сознания, оставаясь лишь фоновой и не слишком значимой. Питер сидит рядом, облокотившись на мягкую спинку дивана и — совсем немного, правда — плечо самого Тони. Питер тёплый, невероятно домашний в белой растянутой футболке и серых штанах, такой милый и улыбчивый. И Тони чувствует спокойствие — оно накрывает волнами, не затапливает чересчур сильно, но ощущается как что-то родное. Питер искренний и каждое его желание такое же. Он любит ночью сидеть в гостиной и кушать мороженое — обязательно фисташковое, терпеть не может рано вставать и прячет в шкафу огромную коллекцию дисков со старыми музыкальными группами. Питер ребёнок двухтысячных — ему незнакомы первые последствия марша против расизма, живые концерты The Beatles и мир без супергероев. Он вырос на совсем других мультиках, играя в другие игры, слушая Эйкона (с этим его знаменитым Convict) и 50 Cent. Он — это новое поколение, юность и... Тони думает, что, возможно, они сильно отличаются. Ему, Питеру, не будет так уж интересно проводить с ним время, потому что он достаточно стар для... всего, в принципе. И поэтому совсем незнакомое, ещё слабое чувство скребёт что-то у него на сердце, задевает, не врезаясь вспышкой в память, а теряясь в ней. Старк совсем — буквально немного — ревнует.

***

Окей, Тони знает свой возраст. Нет, не так. Он действительно знает свой возраст. От этого, безусловно, не легче, но смотреть на Паркера становится всё труднее. Плохого ничего не случилось. Смертельного тоже. Не напали инопланетяне, не пустили по кругу планету, не разорилась компания, нет. Просто как-то раз он увидел паучка спорящего со своей одноклассницей — Мишель, вроде бы — по поводу фотонов и квантов. Он не особо вслушивался в разговор — куда приятней было наблюдать за Питером: слишком красивым, живым, активно жестикулирующим и желающим доказать свою правоту. В такие моменты он становился серьёзным, хмурился и кусал нижнюю губу, которую после Тони зализывал, потому что нужно же быть аккуратней, Пит. Сначала подросток его не замечал, но как только обратил внимание, то как-то быстро закончил спор, отложил телефон на стол, потёр виски и устало улыбнулся, сказав: — Это была Мишель. Ты знал, что в Китае смогли телепортировать фотон на больше, чем тысячу километров? — Тони отрицательно покачал головой (скорее для виду, если быть честным, ему было почти всё равно), а Паркер тем временем продолжил. — Мы спорили, можно ли будет в скором времени телепортировать молекулу. Всё же там атомы, а в атомах электроны, чьё местонахождение, хотя, это грубая формулировка, можно вычислить по уравнению Шрёдингера, но... Ты сам понимаешь — это сложно! — он продолжал говорить что-то ещё, немного раздражённо, но с ним всё так же было спокойно. Пока та самая мысль — глупая, очень поспешная и совсем подростковая — не встала комом в горле. У Питера с Мишель гораздо больше общего, точек соприкосновения... Мишель хотя бы не старше почти в три раза. Он как-то пропустил тот момент, когда паучок умолк, а потому не совсем ожидал ощутить чужие тёплые губы на своих и длинные цепкие пальцы на плечах. Конечно, Тони сразу ответил, обнимая за талию и легко перехватывая инициативу, но Питеру почему-то этого показалось мало. Тот лез кусаться — почти не больно, балансируя на грани с удовольствием, удивительно правильно находя нужные точки на теле; целовать, вылизывать полностью шею и ключицы, оставляя багровые засосы, которыми раньше особо и не увлекался. Оставлял небольшие синяки — скорее из-за того, что перебарщивал с силой и страстью, с которой жарко подавался навстречу ответным касаниям. И было что-то такое необузданное, смешанное, непонятное. Оно цвело кобальтово-фиолетовым, причиняло лёгкий дискомфорт и иррациональную удовлетворённость. Будто бы Питер действительно хотел показать — он мой, не трогайте его. От этого становилось как-то свободней, что ли. Проще. Потому что Тони действительно знал свой возраст.

***

От усталости ломит виски, немного плывёт перед глазами и немеют пальцы. Старк пытается вспомнить, когда он последний раз спал — кажется, во вторник, а сегодня вечер пятницы, и, возможно, он действительно переборщил с уровнем кофеина в крови. Услужливая Пятница ему напоминала об этом где-то четыре часа назад, но после этого он точно выпил ещё одну кружку. Может, две. После душа стало чуть легче, он почти ощутил себя человеком, но в его комнате на кровати сидел Питер Паркер, выглядящий каким-то грустным и подавленным. Что же, возможно, это не самое лучшее, что сегодня случалось. Рамки сегодня слишком размыты — он не может точно сказать, что было вчера, да и не пытается, по правде говоря. Тони проходит внутрь, закрывая дверь и принося с собой тепло. Он пытается сообразить, что могло так расстроить паучка, но это не выходит — хочется спать. Питер, кажется, понимает. Он кивает ему, помогает расстелить кровать, укладывает и силится уже уйти, но останавливается, чувствуя мягкое прикосновение к своей руке. — А теперь говори, что случилось Я же вижу, ты не в порядке. — Питер уже открывает рот, дабы солгать, но Тони его останавливает абсолютно правильными словами, так что тот тушуется, на долгие секунды замолкая. Питер подросток — он переполнен максимализмом, с лёгкостью признается в чувствах и смущается простых вещей, которые с возрастом становятся обыденностью в отношениях. Но у Питера их никогда не было до этого, а у Тони... А у Тони были. Много причём: достаточно серьёзные, длительные, со всей той любовью; короткие, буквально на пару недель, просто ради интереса или симпатии, что, увы, быстро проходила; были и лихорадочные связи на один-два дня, без обязанностей, привязанности и ревности. Потому что Старку, в принципе, было плевать. С Питером по-другому. С ним не плевать. С ним тепло, спокойно и хорошо. С ним огромный промежуток во времени, внутри которого пустота. С ним и целоваться хочется долго-долго, и слушать его предположения насчёт создания чего-то живого и функционирующего из органических веществ, и просто сидеть в тишине. И с ним... неправильно. Потому что Тони знает... — Я просто хочу понять: это я виноват? — и хочется ему ответить, что да, ты. Если бы не ты, всё было бы по-другому. Было бы привычно, легко и до чёртиков одиноко, но без внутренних терзаний, остатков совести и дикой, разъедающей кислотой ревности. Хочется, но он молчит. — Потому что я вижу все эти фотографии с вечеринок и всё такое. Я просто... просто не хочу тебя терять, понимаешь? Я боюсь. Его голос ровный и тихий, но Тони чувствует, как тот чуть ли не срывается на дрожь. Сначала он не понимает, что за фотографии, а после... осознание накатывает на него, вырывая смешок. Боги. — Ты... ревнуешь? Питер смотрит на него, как на дурака. Конечно, он ревнует. Оставляет засосы, лезет целоваться через раз и ведёт себя тише, нежели раньше. — Да. — признание звучит просто, как нечто собой разумеющееся, и от такой искренности Старк теряется. Не знает, как лучше поступить, а потому тянет на себя, чувствуя усиливающююся усталость, и обнимает. Шепчет на ухо: — Я тоже, — закрывая глаза. Питер проводит рукой по волосам, никак ему не отвечая, зная, что лучше отложить этот разговор на пару часов так точно и расслабляется. Тони думает, что они об этом точно поговорят и всё выяснят. А пока он делает шаг в пустоту между ними, зная, что Питер держит его за руку, не отпуская. Пустота тихая и обволакивающая. Возможно, это не пропасть-пустота. Возможно, это что-то новое.