(Not) Happy together

Пятый с самого детства считал себя самым лучшим и гениальным. И поэтому все на эти причуды давно закрыли глаза, но только не Клаус. Четвёртый всегда пытался быть ближе к Пятому. Словно эта потребность была заложена в нём на уровне инстинктов. Ему всегда хотелось быть рядом с братом, хотелось участвовать в его невероятных задумках. И Клаус правда пытался стать важной частью его жизни. Упорно, нагло, любыми способами. Он буквально часами мог таскаться вслед за Пятым, куда бы тот ни шёл, и трещать, трещать, трещать, совершенно обо всём на свете. О чём-то бессмысленном или, наоборот, о чём-то очень важном. В самом начале Пятого жутко это раздражало, и он часто кричал и срывался по этому поводу на Клауса, но тот был непоколебим. И вскоре Пятый смирился или, быть может, просто привык. Но они стали намного больше времени проводить вместе, наедине. И Клаус относился к этим мгновениям с невероятным трепетом, ловя кайф от каждой минуты, что они проводили вместе, как от жизненно необходимого сейчас наркотика, без которого и без того проклятая жизнь превращалась в сущий ад, и который дарил такое необходимое душевное спокойствие и освобождение. От проблем, от жизни, от блядских призраков, которые как будто высасывают из парня всё светлое и живое, заставляя биться в предсмертной агонии. Пятый часто любил пугать Клауса, неожиданно появляясь сзади или прямо перед лицом парня, в то время как Четвёртый с перепугу мог запросто запнуться или оступиться на ровном месте и упасть, вызывая у брата надменный яркий смех. Клаус всегда смеялся тоже, а потом привычно протягивал руку, и Пятый с лёгкостью помогал ему подняться. И пусть при всех и для всех Пятый оставался надменной сучкой, но, будучи наедине с Четвёртым, он ясно дал понять, что ближе Клауса у него никого нет и не будет. К тринадцати годам они, связанные невидимой нитью, стали намного ближе, чем просто братья. Вдобавок ко всему переходный возраст и гормоны делали своё, заставляя Клауса буквально на стену лезть от совершенно несуразных мыслей. Одна из них заключалась в осознании того, что Четвёртый был влюблён в своего брата. Чувствовать это было тяжело, невыносимо тяжело. Скрывать это было сложно, и натянутые до предела нервы в один прекрасный момент заставили жизнь Клауса Харгривза перевернуться с ног на голову. — Ты грёбаный идиот! — он кричит на Пятого, потому что гнев и страх переполняют чашу его терпения. Он, безусловно, привык к выпендрёжу своего братца, привык к его мании величия и желанию показать всего себя целиком и полностью во всей красе. — Да он же тебя пристрелить мог! Их шоу в банке «West Capital» было действительно шикарным, но Пятый рисковал жизнью. Он был слишком близко к грабителю, у которого в руках, чёрт возьми, была заряженная пушка! — Доля секунды, и ты был бы мёртв! — эмоции переполняют Клауса. Он в полной ярости, потому что лишь доля секунды, и из его жизни исчез бы самый близкий человек. Нет, он ни за что не попытался бы связаться с его призраком. Это бы добило его окончательно, и Клаус наверняка сделал бы с собой что-нибудь. Пятый только равнодушно пожимает плечами и садится на кровать Четвёртого, закидывает ногу на ногу, складывает руки на груди и смотрит в глаза брату. Он хочет казаться совершенно безразличным ко всему, но выходит неправдоподобно. Потому что в обычно стеклянных мрачных глазах сейчас читается сожаление и вина. И от этого Клаусу многократно больнее. И он нервно выдыхает, отворачивается и обнимает себя за плечи, пытаясь хоть как-то прийти в себя от всего этого дерьма, что происходит с ними в последнее время. Парень чувствует, как тёплая ладонь ложится на его плечо и чуть сжимает, и Клаус поворачивается, смотрит в глаза брата таким взглядом, что у Пятого невольно сжимается сердце. Он обнимает брата, прижимает того к себе и еле слышно шепчет простое «извини». И Клаус готов простить ему всё на свете, лишь бы хрупкое мальчишеское тело прижималось к его такому же хрупкому, а тонкие пальцы зарывались в тёмные волосы, и горячее дыхание опаляло кожу. Чтобы они были друг у друга вечность, бескрайнюю и невероятную вечность, в которой они существуют только вдвоём. — Я люблю тебя, Пятый.

***

Пропажа Пятого буквально выбила всех из колеи и нарушила привычное течение жизни. Первое время было… ужасно, действительно тяжело без брата. Парня? Прошло три мучительных года, а потом Клаус просто ушёл из дома, начал принимать наркотики. Сначала просто баловался, пытаясь заглушить боль потери и избавиться от всё тех же блядских призраков. Но игра затянулась. Сильно. И спустя пару лет Харгривз и вовсе забыл, что у него вообще был кто-то, кого он любил больше своей ёбаной никому не нужной жизни. После смерти отца всё снова пошло наперекосяк. Конкретно так, что ото всей необъяснимой херни все были в шоке. Потому что Пятый вернулся. Спустя шестнадцать грёбаных лет он вернулся, вылетев из какой-то синей задницы. Как там её назвал Лютор? Временна́я аномалия? Вроде так. Пятый вёл себя так, будто между ними ничего и никогда не было. Что они с Клаусом не проводили ночи в одной кровати, читая друг другу книги и рассказывая всякие истории; что они не обнимались, пока никто не видел, не целовались в самых дальних комнатах дома. Клаусу начинало казаться, что всё это — очередное обдолбанное видение, не более. До тех самых пор, пока однажды этот идиот не напугал Клауса до чёртиков, внезапно оказавшись сзади. Ощутимая разница в росте мешала сделать всё так, как задумывалось изначально. Но Четвёртый никогда не спутает те самые прикосновения и объятия, что чувствует сейчас на своей спине, с чьими-то, кроме Пятого. Парень прикрывает глаза и поворачивается, медленно становится на колени и с застланными пеленой слёз глазами прижимается к брату. Они обнимаются так минут пять. А может десять, а то и больше, пока Пятый сам не отстраняется. Окидывает парня виноватым взглядом и вздыхает. — До чего ты себя довёл, Клаус. — Да, спасибо тебе большое, — Четвёртый грустно улыбается и чувствует, как внутри всё перекручивается, но упорно давит в себе лёгкую тошноту. Пятый сейчас чувствует абсолютно то же самое, понимая, что он натворил. Дни проходят один веселее другого, причём, не в самом лучшем смысле. Пятый вновь ничего не рассказывает, вновь скрывает, вновь не верит, вновь никому не доверяет. И это бесит Клауса. До апокалипсиса остаётся несколько дней, и Пятый идёт на крайние меры, чтобы его предотвратить. У Клауса недоброе предчувствие. Клаус вообще чувствует себя отвратительно. После мучительных пыток из-за Пятого, после неоправданного перемещения во времени, после смерти Дейва. А потом они с Диего просто угоняют фургон с мороженым и едут бить ебала тем, кто позарился на его Пятого. Да только по ебалу получает сам Клаус. Потому что Пятый пропал. Вновь. Он опять бросил его. Больше Клаус не выдержит, не-а. Он не железный, его и так изрядно жизнь потрепала. Сил больше нет. Пятый — ёбаный эгоист, который думает лишь о себе. Который плевать хотел на чувства Клауса. Который бросил его, бросил их всех. Он следовал своему, как всегда «гениальному» плану. Нет, несомненно, Пятый был гением. Все это понимали, но никто не признавал этого вслух. Да только вот план его потерпел крах, какая жалость! Единственная и самая большая ошибка Пятого всегда в том, что он полагается лишь на себя. По возвращении из будущего он окончательно перестал доверять свои мысли и чувства кому бы то ни было. Это всегда дико раздражало Клауса до зубовного скрежета и полукруглых отпечатков от ногтей на ладонях. Но сейчас — ноль. Просто пустота, в которой нет ни ненависти, ни любви. Всепоглощающая, чернеющая пустота в груди. В горле сухо, веки тяжёлые-тяжёлые, голова наливается свинцом, и хочется просто вырубиться, проснуться и понять, что это всё — страшный сон. Что им всем вновь по тринадцать лет, и что Пятый никогда не пропадал. Что он всё так же ранним утром делает себе на завтрак втихаря ото всех сэндвичи с арахисовым маслом и зефиром. Но сейчас Клаус просто закидывается очередной дозой таблеток и вырубается, безо всякого желания проснуться вновь.