значит, греция?

— Значит, Греция? «Надо же, как же быстро он... Постарел?» — с удивлением отметил про себя Лодыгин, разглядывая морщинки вокруг глаз Тимощука, который вообще-то задал довольно простой вопрос и теперь, скрестив руки стоял в ожидании ответа. Голкипер кратко кивнул и опустил взгляд на носки своих кроссовок, зачем-то надеясь, что этот разговор окончен, и сейчас Тимо как всегда похлопает его по плечу и уйдёт восвояси, а завтра они снова встретятся на тренировке. Хотя, подождите... — А что так близко? — лениво съязвил Тимощук, и Юра тут же вернул голову в исходное положение, сталкиваясь с пронзительным взглядом голубых глаз: казалось, что Тимо пытается прожечь в нем дыру. — Тим, — голкипер изо всех сил пытался подобрать правильные слова, но получалось из рук вон плохо. — Это не совсем мое решение. — Но ты мог на него повлиять. — А зачем? Юра тут же прикусил язык. Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба, наповал обезоруживая Тимощука. Сердце Лодыгина пропустило несколько ударов от вида растерявшегося за доли секунды друга, которой как будто пытался что-то ответить, но вместо этого свёл брови к переносице и поджал губы. «Успокой его, объясни всё как есть» — эта мысль колоколом била набат в голове, но Юра не успел ничего предпринять против резкого толчка в плечо и захлопнувшейся двери. Взъерошенный, и очевидно злой тимощуковской вихрь пронёсся мимо него слишком быстро, оставив после себя только звенящую тишину и еле уловимый запах одеколона. А ещё назревающее чувство вины. Юра часто заморгал, отгоняя непрошеное щипание в глазах и отвернулся от места, где только что стоял его лучший друг. По-хорошему он ещё мог его догнать, позвонить в крайнем случае, но они оба прекрасно знали, что Лодыгин никогда не извинится первым. *** Решения и поступки Лодыгина всегда были слишком внезапными. «Как понос», подтрунивал Тимощук, улыбаясь одними глазами, но в остальном сохраняя полную невозмутимость. «Иногда ты такой придурковатый», продолжал звучать голос друга в голове, — «но я всегда на твоей стороне, что бы ты не удумал». Несколько чемоданов и спортивная сумка уже поджидали своего хозяина в коридоре. После бессонной ночи и утренних сборов Юру мучила головная боль. Отыскав пачку сигарет, но не найдя зажигалку, Лодыгин раздраженно фыркнул и поплёлся на кухню к плите, чтобы наконец затянуться. Блаженно прикрыв глаза, голкипер наконец закурил, облокотившись о столешницу и параллельно пытаясь привести в порядок беспокойные мысли. Бросать пора. Привычка привычкой, но даже одна жалкая пачка «Парламента» в месяц может подпортить и так не самое крепкое здоровье. Юра маялся. Сказать, что ему было неспокойно, всё равно что не сказать вообще ничего. Его ломало на части, как физически, так и морально: что касается второго, то мысленно он был не здесь, не на своей кухне в центре города, а где-то на тренировочной базе, в спортзале, на поле, в рамке, в квартире Тимо. Он хотел позвонить. Написать. Приехать. Умолять Тимощука обратить на него своё драгоценное внимание, попросить совета, уверить в том, что делает всё правильно. Хотел оказаться рядом, положить голову на плечо и почувствовать, как Толя по инерции тоже склоняет голову немного вниз, вздыхает и чуть слышно шепчет «прорвёмся, Юрка». Привязанность Лодыгина к старшему товарищу всегда казалась им обоим естественной. С самого первого дня их знакомства Тимо по-отцовски поучал голкипера, проводил вместе с ним выходные, всегда оказывался рядом, когда Юре была нужна помощь. В том, что эти двое были созданы друг для друга, не сомневался ни один человек из их окружения. Незакрытым оставался лишь один вопрос: в какой роли? Они оба не хотели знать правильный ответ. Так и не набранный на быстром наборе номер сменился сообщением о прибывшем такси. *** Аэропорт встретил Лодыгина вполне ожидаемой очередью на сдачу багажа. Издалека виднелась ещё более длинная очередь на регистрацию, но эта проблема уже была заранее решена приоритетной стойкой и вип-залом, поэтому на секунду остолбеневший голкипер облегченно выдохнул и пониже натянул капюшон на глаза, чтобы не быть распознанным в толпе. Чуть ли не бегом пройдя все необходимые формальности и несколько десятков стеллажей дьюти-фри, Юра наконец оказался в просторном зале ожидания. Беспорядок в голове сменился внезапным спокойствием, а количество людей вокруг уменьшилось в несколько раз. Лодыгин бросил взгляд на табло: привычка приезжать впритык (или вообще опаздывать) чуть не подвела его в очередной раз. Чертыхнувшись, он снова ускорил шаг в сторону выхода к шаттлам до самолета. Бежать, бежать отсюда, из этого города, из этой страны, от этого укоризненного взгляда. Лодыгин очнулся уже в салоне самолета. Прошёл к своему месту, ещё раз мысленно поблагодарив самого себя за купленный в бизнес-классе билет и устало приземлился в кресло. Бессонница прошедшей ночи давала о себе знать, затуманивая разум и заставляя прикрыть глаза. Дорога обещала быть долгой, и из ситуации можно было выйти победителем лишь умудрившись крепко заснуть. Уже где-то на периферии сознания Юра слышал, как стюардесса шепотом с кем-то спорит, но не придав этому никакого значения, наконец погрузился в долгожданный сон. *** Юре спалось на удивление спокойно. Юре, которому несколько недель подряд снились кошмары, который вздрагивал и подрывался с постели от каждого шороха, который спал по 2-3 часа в день... Ему впервые за долгое время удалось настолько крепко уснуть, что он не чувствовал легкие прикосновения к своим волосам и тихое дыхание над ухом. Он проснулся лишь когда чьи-то пальцы аккуратно коснулись его небритой щеки, спускаясь чуть ниже к подбородку и будто невзначай задевая губы. Лодыгин резко дёрнулся на месте, повернул голову, и... Да не может этого быть. Рядом с ним сидел никто иной, как Анатолий Тимощук, собственной персоной, улыбающийся во все тридцать два. — Какие люди, — проморгавшись, выдавил Юра, — и без охраны. — Можешь лучше, грек, — Тимо тут же щёлкнул голкипера по носу, тем самым убеждая его ещё раз в том, что всё происходящее — не сон и не игра больного воображения. — И всё же я спрошу, какого черта ты тут делаешь. Юра изо всех сил старался изобразить серьёзность на лице, даже скрестил руки на груди и попытался нахмуриться: одним словом, делал абсолютно всё, чтобы выкинуть из головы прикосновения Тимощука к пылающим щекам. Всем своим видом он напоминал очень взъерошенного и воинственного воробья. Толя от такого зрелища хохотнул: — Такого же, что и ты. Лечу в Грецию. — Спасибо, я как-то сам догадался! — всплеснул руками Лодыгин. Теперь он начинал по настоящему закипать от собственного бессилия и такого невозмутимого и наглого Тимощука рядом с собой. — Юр, не бесись, — мягко попросил Толя и протянул руку, чтобы сцепить свои пальцы с перебинтованными пальцами голкипера, который немедленно покраснел ещё сильнее, но вырываться не стал. Юра беспомощно поднял глаза на Тимощука. Его сердце планировало вот-вот вырваться из груди, а Толя, его Толя, улыбался одними уголками губ и не допускал ни единой мысли хоть на секунду отпустить своего Юру. — Я тебя не отпущу, — так и сказал Тимощук, без обиняков. — Неужели ты думал, что так просто отделаешься от меня? Ты так ничего и не понял? — Я... Ну, в общем... Нет. Толя не стал мучить уже и так изрядно запутавшегося Лодыгина, поэтому вместо ответа он потянулся к голкиперу и аккуратно коснулся его губ своими, буквально на несколько мгновений, тут же отстраняясь обратно. — Теперь понял? — насмешливо переспросил Тимощук, глядя на совершенно подглючившего грека, который, казалось, бросил все ресурсы своего организма чтобы выдавить из себя хоть какую-то реакцию, которая в итоге не заставила себя долго ждать: Лодыгин порывисто притянул к себе Тимощука, крепко ухватил его за ворот толстовки, тут же требовательно целуя, более настойчиво, чем это сделал Толя в первый раз, отгоняя мысли прочь, на автомате закрыв глаза и надеясь, что всё происходящее — не игра его его больного воображения. Оба будто по умолчанию знали, что Толя ответит на этот жадный, будто просящий прощения поцелуй, который постепенно становился тягучим, до безумия кружившим голову. Юра с трудом отстранится, посмотрел на уже менее нахального Тимощука, улыбнулся и спросил: — Значит, Греция?