VI — Любовники

In all your fantasies, you always knew That man and mystery Were both in you. A.L. Webber — The Phantom of The Opera

      Где-то на краю леса, когда мир ещё только принимал знакомые очертания, ломалось небо и крошились звёзды. Костры горели до самой черноты, прогоняя первобытные образы; снопы искр раздувались, разлетались по землям огненными фейри. Благоговеющие, старцы слагали легенды, ткали сказки.       Сказки о самых больших страхах. О чудовищах, порождаемых бурным, детским воображением. Страждущие, они хотели быть природой, но люди облекали их в порок. В алый саван ужаса и трепета. В типичную каменную фигуру. Сказки — это не милые принцессы в высоких башнях и не добрые тролли с наваристым супом. Сказки были созданы с одной целью: пугать, держать в напряжении неразвитый ум, оберегать от опасности. Древние не были столь наивны, как могло казаться на первый взгляд; они чувствовали нутром, что что-то должно остаться в неведении.       Сменялись эпохи, шумели кроны вековых дубов, осень принимала венец цветочного лета, а под небесами всё-так же лилась кровь. Всё так же рождались небылицы о тёмных детях, неприкаянных душах, ненужных никому и всем одновременно. Бессмертие есть необузданное воображение, эфемерный миф, гипотеза в устах мудрецов. Это — заманчивая возможность, которую никто бы не упустил. Все так считают, пока не распробуют. Договор длиною в жизнь с неизменной музой, с жадной, алчной и переливающейся в каждом багряном ручье. В сердце и пульсе.       Грех неизменно рождает ещё больший грех, колотит осиновый крест, порою совершенно непосильный для инфантильной спины. Кажется, когда сильные мира сего торгуют обманом, он обращается в прекрасный цветок. Ночи тьмы и ужаса позабыты, остались на известковых скалах одиноких пустынь — сказки надели обманчивую мишуру богемного. Неземного.       Однако сказочные чудовища помнят о людях, об их чýдном ихоре.       Проходя мимо витрин и бесконечных потоков разнообразных лиц, можно ли заметить винные брызги глаз? Почувствовать кожей холод и нервную дрожь, сжимающую грудь зловонной рукой? Поверить, что предки оживили мифы, сами того не зная, предав иудея на суд бренной земле? Увидеть, что восхваление не есть любовь, но ропщущий в тонкой душе ужас.       В драпированной лиловым бархатом комнате курились сандаловые благовония. Белые свечи тихо плавились, и огонь смиренно танцевал, изредка подрагивая от дыхания. Длинные тени сплетались как давние любовники, украшали стены и гобелены причудливыми узорами. Бенни с любопытством смотрел на бледные женские руки, раскладывающие на столе гладкие карты. Не мог отрицать, что они мало интересовали его, чего нельзя было сказать о вкрадчивых, спокойных словах, льющихся только для чуткий ушей. Он…       Лишь единицы могли узреть, в кого они влюблялись на самом деле. И только бесплотные нули мечтали вкусить волшебного плода. Бенни не было нужды кого-то пугать, упиваясь бурей эмоций в чужих, одинаковых глазах. Не было острой необходимости нуждаться во внимании и вместе с тем отвергать его, отсекая как гниющую плоть. В каждой сказке была доля правды, доля лжи; но очарованные легендами не могли и представить, что их грёзы вполне реальны.       Бенни не верил сказкам. Он создавал их сам: мазок за мазком, как юный художник наносит масло на первый холст, как лучи весеннего солнца сбивают лёд. Барт испытывал непонятное, порой неописуемое ни одним эпитетом смешение чувств. Привыкший обводить смертных вокруг пальца, он флегматично наблюдал за течением жизни со стороны. Не было жгучего интереса и одновременно полнейшего равнодушия. Скорее вампир представлял самого себя в более прозаичной, совершенно неромантичной позиции любого спектакля, заранее поставленного действия, — в ремарке.       Садовод среди тысячи цветов. Менестрель сотен невысказанных историй, слов и признаний в сосущую пустоту: будь то мира или собственной души. Скоротечность времени угнетает личность лишь первые мгновения, а после в ней сокрыто нечто большее, чем простые разочарования. Как ветры крошат горы, так память сглаживает углы волнительных чувств и томительных ожиданий. Каждый сорт от неприметного сорняка до бархатной розы требовал лишь особого ухода, пары подходящих слов, чтобы налиться соком и расправить лепестки. Он не предназначался для хрусталя вазы или сырой кладбищенской земли. Не предназначался для вечной жизни.       Так издревле повелось, что цветы влюблялись в своего благодетеля, окружившего их заботой, невидимым, но довлеющим ореолом славы, престижа, заманчивости. Обманчивости. Так сложилось в бесконечном саду: желать не истинное и глубинное, но лишь поверхностное и влекущее, когда ничего не стоило расти выше, тянуться в другую сторону.       И если чудовище вдруг обрело плоть наблюдателя, безразлично дающего пищу, то ему не было дела до фавора и тем более до лживой, переменчивой любви. Сегодня васильки кормятся с бледных рук, а завтра, не примечая изменений, — с железной лейки. Барт не отдавал свою жизнь на хрупкий алтарь возвышенных чувств, порою бывших столь безвкусными и пресными, что сводило зубы.       Переворачиваются карты медленно, сладкий звук плавящегося воска баюкает сознание. Застывший взор устремлён на причудливые кольца, нанизанные на пальцы предсказательницы.       Было время, когда луны падали в море и превращали глину в изумруды. Было время, когда непринятие самого себя, своей сущности было мучительным. Долгим. Невыносимо болезненным. Новорожденный ум трепыхался, метался в агонии неразрешимых вопросов, впадал в пучину отчаяния. Бесконечных дилемм и внутренних распрей. Непонимание самого себя было главным камнем преткновения, мешавшим разделить поток времени на «до» и окончательное «после».       Дети любят безоговорочно, с ощущением волшебства, с предвкушением нового дня. Так любил и Бенни. Поначалу. По ошибкам. По судорожным, рваным вдохам. По алым рекам на предрассветном снегу. Барт не верит в сказки, ибо они были придуманы людьми для людей. Барт не верит глупостям, сложенным когда-то давно. Барт перестал верить в любовь с первого взгляда. За восторгом неизменно следует угасание, пусть и не каждый это способен принять очевидно. Вампир чувствовал себя обманутым, когда все слова оказались напыщенной, мерцающей ложью. Разочарование наступило слишком быстро.       Осознание горькой реальности были нестерпимым. Пьянящим, одуряющим, подходящим. Раскрывающим суть новой жизни и после преодоления последней преграды — единственной.       Было время, когда легенды о яблоках в античных кущах казались забавными, недосягаемыми. Было время, когда лето радовало ароматами свежих, девственных трав и колосящихся полей. Было, это всё было ровно до того момента, пока вместо смолы по деревьям не потёк ядовитый кармин, а плоды не превратились в червивые сердца. Пока боль не разъела душу. Пока сказка не стала персональным адом.       Тьмой.       Бесконечной пустотой и взывающей сущностью.       «Всё познаётся и всё вкушается», — произносит вкрадчивый голос.       Где воздух сливается в мириады жгучих потоков, там тихо шагает дитя безумного, пугливого воображения. Творение первобытных страхов и запретных желаний. Искушений и будоражащей вечности, ломящейся как рог изобилия от неизведанного и не прочувствованного. Где звёздная пыль, искажаясь яхонтами, создаёт Вселенную, там наблюдает ожившая сказка за отлаженными часами застывшего времени.       Вереск увядает и вновь укрывает холодные, вьюжные склоны и холмы фиолетовой дымкой, сладковатым дурманом. Время для Бенни стоит, стирая различия между явью и сном. Чернила — замена крови — превратили его в печальную тень отголосков былых времён. И лишь собственный гнев, свободолюбивый и горделивый нрав устрашают лодочника пригласить вампира на другую сторону реки.       Выбор, сделанный на заре своей юности, позволяет смалывать лица, кости, мёртвые слова и фальшивые души. Стена, возведённая не за одну ночь, надёжно охраняет от лишних движений, от бессмысленных трат и волнений. Сказки не говорили, что монстры тоже могут страдать. Никто не знал, что порою они человечнее, чем сами крохотные жизни, втаптывающие всё вокруг в туман уничтожений. Сказки позабыты, и их истоки извращены.       Бенни вспоминает это всякий раз, когда вновь ощущает рядом с собой теплоту кожи. Холод смертного сердца. Может, уже сотни лет вампир носил корону ледяного принца, тысячи раз убеждался в безупречности своего решения. Может. Барт испытывал до странности специфичное удовольствие упражняться в собственных ощущениях, напоминая себе: ещё не труп. Но уже. Он не любил делать выводы, основываясь на паре-тройке лет. Бенни вообще мало, что любил, ибо это противоречило его хаотичности. Не оглядываясь на коллег, вампир отрицал ортодоксальность.       Отрицал многое. Прятал свою боль, временами истово веруя, что она испарилась подобно полуденице.       Забывчивые, всё новые и новые куклы, нулевые частицы касаются желанного тела. Барт пахнет морозом, крошащимся льдом. Старой хвоей и вскрытой смолой. Барт навевает приятные воспоминания о первых отблесках огня посреди бурана. Кажется, словно встреча с ним — как древние прогулки друидов к окраине северного леса. Как мягкий снег, топящий душу в водовороте слепящей белизны. Сердце, омытое жаждой, давно позабыло, как это — биться.       Бенни уже и не помнил, почему он не теряет голову при ощущении смутной симпатии. Почему он несчастлив внутри.       Барт не был Богом. Он не всесилен. Он не мог дать того, чего у него изначально не было. От вампира всё требовали и требовали внимания, признания и любви, не давая ничего взамен. Не пытаясь прислушаться к загробному завыванию призрачной жизни. Бенни не дарил себя никому, разделяя ложе лишь с собой; не любил никого, лишь себя одного. В нём разочаровывались, его проклинали, его умоляли.       Вампир улыбался.       В его руках не было философского камня. В его руках был он сам. Он, который никому не был нужен. Что розы иль анемоны, всё одно — личность садовника не играла никакой роли. Её попросту не существовало, как и мнимого одобрения со стороны окружающих. Удобный и обольстительный. Вековой лес заменяли озорным ромашковым полем. Подменяли понятия, упрощали метафоры. Поголовно думали, что сказки терпят сослагательное наклонение.       Монстры же — никогда.       Погаснет ли лава или иссохнут моря, Барт знал одно: он вряд ли сможет полюбить смертного. Смертный его — едва ли. Сформировавшемуся уму, старику в юном обличье было до тошноты всё равно, что в него влюблялись, ваяли идола нового времени. Боли больше не было. Она надёжно заперта на дне изорванного, замёрзшего сердца, задушена калёными цепями горького опыта.       Карта перевернулась. Повисло гнетущее молчание.       Так был ли выбор или это трикстер-шептун всё точно продумал? Какова же цена за то, что Барт мог наблюдать за всем, даже за собой, устраняя отвлечённые понятия? Боль. Ненависть. Глупое чувство несработавшего фокуса.       Покромсанный уголь, заполонивший белёсую клетку душной золой.       Желание жить, не сбивая жилы в муку. Не надрывая глотку от очередного вопля на краю миров. Быть везде и одновременно, невзирая на извечное, тяготящее одиночество. Быть там, где подлинность не преследовалась страхом морали и сомнительными доводами.       Мёд, коим покрыты алые уста, пригоден лишь для обмана. Для блестящей иллюзии идеального порядка, возможной высоты.       Однажды Бенни Барт пройдёт мимо, окружённый дымным фимиамом. Нули восхитятся красоте своего кумира, которого они всегда готовы променять, чьи песни не доходят даже на расстоянии вытянутой руки. Они эхом новейших сказок запоют дифирамбы, и каждый нерв сведёт судорогой отвращения.       Я же узрю, как пальцы твои покраснеют от хлада. Как в руках ты будешь нести очередную бутылку джина. Узрю, как иней короны покроет твои ресницы и превратится в соль.