Когда солнце садится

Дожидаясь, пока произойдёт хоть что-нибудь, проливающее свет на тайну, зачем его сюда притащили, Брюс изучает предоставленные в его распоряжение комнаты. На сей раз это жилая квартира. Жилая — но не обжитая. Здесь слишком чисто, слишком аккуратно, слишком всё на своих местах — смотрится как картинка из глянцевого журнала. Вряд ли Джеремайя часто здесь бывает, хотя сто к одному, что он прилагал руку к оформлению, если не делал всё сам — с него бы сталось. Дойдя до спальни, Брюс окончательно укрепляется в этой мысли: составляя разительный контраст с остальными комнатами, лаконичными и светлыми, за резной дверью оказывается царство чёрного, красного, шёлкового и бархатного, парадоксально не выглядящее жуткой пошлятиной и безвкусицей благодаря вдумчивому, взвешенному подбору оттенков и форм. Только Джеремайя с его тонким до изощрённости чувством прекрасного мог осуществить такое. Инженер, архитектор, дизайнер… Скользя пальцами по едва ощутимому рельефу обоев, Брюс задаётся вопросом, сколько ещё талантов гибнет в бывшем лучшем друге. О том, как бы направить их в мирное русло, он уже не думает — для всех возможных вторых шансов Джеремайя зашёл слишком далеко, всего влияния принца Готэма будет недостаточно, чтобы исправить это, даже если сам принц давным-давно ему всё простил. — Здравствуй, Брюс. Тихий голос за спиной едва не заставляет его подпрыгнуть. — Не подкрадывайся так. — Прости. Джеремайя смиренно опускает взгляд, а потом шагает ближе, ближе, и легко подцепляет Брюса пальцами за подбородок, будто они ростом не почти вровень и нельзя просто посмотреть в лицо. — Выглядишь усталым. Плохо спишь? — Много дел. Спасать Готэм, охотиться на преступников… — Ещё скажи — семейный бизнес, — уголки ярких губ приподнимаются в обозначении улыбки, и тут же на смену ей приходит укоризненное выражение: — Ты мало кому поможешь, если будешь так загонять себя, Брюс. Даже героям нужно отдыхать. Особенно героям. Идём. Брюс безропотно позволяет обнять себя за плечи и увлечь к кровати. С Джеремайей бесполезно спорить, но в данном случае и не нужно. До сих пор не укладывается в голове, но Джеремайя действительно не хочет и никогда не ставит целью причинить ему вред. Это не значит, что в бою он не ударит в спину, но вот так, в мирной обстановке — Брюс уже засыпал рядом с ним и неизменно просыпался невредимым. Наверное, недалёк тот день, когда «Джеремайя» и «безопасно» снова станут синонимами в его голове. Если уже не стали — учитывая, что при всей чуткости и предельной натянутости нервов Брюс даже не услышал, как Джеремайя вошёл, не почувствовал его приближение… — Раздевайся. И вот опять: тихий и мягкий приказ раздаётся у него над ухом — Джеремайя успел встать у него за спиной и обнять за талию, а Брюс осознаёт это уже постфактум, и вздрагивает только от того, как чужое дыхание щекочуще-горячо проходится по краю уха. Может быть, конечно, дело лишь в недосыпе… — Или предоставишь мне? — продолжает Джеремайя, мурлычет большим котом полузмеиной породы, и его руки (фарфоровая белизна только что не светится, ярко выделяясь в красноватом полумраке) скользят вверх, забираются под свитер... И, нет, пожалуй, спать Брюс уже не хочет. — Я сам, — на выдохе отзывается он, выбираясь из слишком ласковых объятий. Тихий смешок в ответ, но Джеремайя ему не препятствует, вместо этого устраиваясь в изголовье постели и глядя на Брюса, как на уникальное произведение искусства. Ничего такого в этом взгляде нет, но в общем контексте ситуации… Брюса бросает в жар, и он спешит отвернуться и стянуть свитер. За тем следует рубашка, за ней всё остальное, Брюс не смотрит на Джеремайю, но чувствует, что тот взгляда так и не отвёл, и то, что он при этом молчит… — Ты красив, ты знаешь? …лучше бы молчал и дальше. Брюс неопределённо пожимает плечами, мысленно вопрошая себя, какого чёрта это всё на него так действует. Будто не было того трёхмесячного загула, будто он не знает, что к чему, и Джеремайя первый, кто видит его меньше чем в двух слоях одежды, ну в самом-то деле! Разозлиться на себя помогает — гнев для Брюса вообще универсальный выход из всех ситуаций, похоже, и сейчас в нём стремительно сгорает всё глупое смущение, и Брюс разворачивается и без лишних слов — не он здесь мастер занимания эфира — берёт Джеремайю за отвороты воротника и целует. Жёстко, жарко, безапелляционно, игнорируя слабую, но всё-таки имеющую место быть попытку сопротивления, которая, впрочем, быстро сходит на нет под его напором, а потом Джеремайя и сам притягивает его ближе и практически роняет на себя, и всё становится просто, так просто — целовать и прикасаться, делать всё, что вздумается, чего хочется… К моменту, когда белая ладонь неожиданно упирается ему в грудь, осторожно, но ощутимо отстраняя, у Брюса уже ни единой мысли в голове, и уж точно ни тени понимания, почему он должен остановиться. — Брюс… — Джеремайя растрёпан, растерян, в неестественно-светлых глазах — туман, и он такой красивый сейчас… — Брюс, подожди. Ты уверен? — А ты нет? — Я… не знаю. Брюс ушам своим не верит. Он не знает? Зачем тогда было… все эти взгляды, прикосновения, интонации, он что, не… Ох, Господи. Это Джеремайя Валеска и его нулевые социальные навыки, естественно, он не подозревает, как это выглядит. Для него в каждом жесте миллион собственных смыслов, один другого сложнее и возвышеннее. А соблазнить — это не очень сложно и совершенно не возвышенно, поэтому в списке не числится. Да твою ж..! Брюсу очень хочется добраться до стены и об неё постучаться, но вместо этого приходится спешно соображать, что теперь делать. Благо, Джеремайя его не торопит и не пытается никуда деться. — Ладно, — вздыхает Брюс, — начнём с простого. Тебе нравилось — то, что мы сейчас делали? — Да. — Ты мне доверяешь? — Брюс… Что у Джеремайи получается особенно прекрасно, так это укоризненные взгляды. Вселенски укоризненные. Как будто ты спросил неимоверную глупость, и ему за тебя ужасно стыдно, и единственный способ это искупить — совершить сэппуку. — Конечно. Абсолютно. — Тогда в чём проблема? — Это может создать лишние сложности. — Че-го? Брюсу хочется смеяться. А, точнее, нервно ржать. До сих пор у них сложностей, конечно, не было! Но Джеремайя убийственно серьёзен: — Высшей формой отношений между людьми, — говорит он, — является дружба. Когда появляется любовь, дружбе приходит конец*. — Кхм. Джеремайя. Любовь — это немного не о том. — Разумеется. Но любовь есть сумма трёх влечений**, физическое — одно из них. — Сколько «влечений», по-твоему, разделяем мы? — Два, — даже не задумываясь, отвечает Джеремайя. — Два, — соглашается Брюс. — После всего, через что мы прошли — с ними ничего не случилось. После всей боли, что мы друг другу причинили — с ними ничего не случилось. Ты правда думаешь, что, если мы проведём вместе хорошую ночь, от этого что-то станет хуже? Пару секунд Джеремайя молчит. Потом медленно качает головой. Брюс выдыхает — с плеч ссыпалась хорошая такая скала. — Тогда успокойся, — говорит он, — и поцелуй меня. Так, как ты хочешь. И, когда Джеремайя со всем свойственным ему тщанием и бережностью выполняет его распоряжение… Брюс не уверен, но, кажется, в тот момент он ощущает себя влюблённым в него. Да, в лучшего друга — тире — врага. И пусть идёт к чёрту любой, кто попробует усмотреть в этом что-то неправильное.