Я знаю и ты знаешь

      И снова ты пьян. Сколько можно? Я так от этого устал. Как всегда из-за своего друга, да? Чтоб он провалился. Тебе не кажется, что ты совсем забыл о нас? Ох, ты и слушать меня не станешь, да и не в этом ты состоянии.       Хочу съехать от тебя подальше, забрав с собой остальных. А они, кстати, тоже хотят. Черт. Мне двадцать, да и остальным почти столько же. Чего мы ждем?

***

      — Отец, ну стой ты прямо! — Россия удерживал взрослого мужчину, стараясь не уронить.       — Россия, иди отсюда! Чего приперся-то?! — Рычит пьяный СССР.       — Я устал собирать опрокинутые тобой вещи! — Шипит сын, еще крепче хватая отца, перекинув его руку через шею, придерживая талию другой свободной. — Ты уж потерпи своего отпрыска и дойди до комнаты!       Отец молчал. Россия кое-как дотащил эту тушу до комнаты и аккуратно посадил его на кровать. Ему было обидно, он не хотел видеть его в таком состоянии, так еще и осознавая из-за кого все это. А виноват был Рейх. Отец до сих пор оплакивал своего дружка, который во времена Второй Мировой совершил по нему удар, став для отца предателем. Но вот что странно. 1990 год, Рейх очень давно как мертв, а он до сих пор скучает. Странно. Хотя у него и было понятие из-за чего все это. Как-никак они были друзьями. А может и лучшими друзьями, а тут вот как вышло…        — Отец, пожалуйста, прекрати это. Ты и сам прекрасно понимаешь, что прошлое не вернуть. — Он понимал, что бессмысленно сейчас что-либо говорить.       — Иди отсюда, Россия.       — О-отец, — ему больно слышать подобное, но что поделать, — помни, что тебя всё еще ждут.       Он тихо вышел из комнаты, давя чувство безысходности. Он хочет помочь, но не знает как тот даже видеть их особо то не хочет. Хотя, его будто бы особенно. Будто ненависть к нему лежит, но за что? Не может же он ненавидеть его, просто за то, что он ему всячески помогает, стараясь не отпускать на ежедневные пьянки, цепляясь как за спасательный круг. А может как раз из-за этого? Что ж, он перестанет. Что же не сделаешь ради «счастья» отца.

***

      Опять уходишь. Дорога открыта. Я на ней больше не встану. Делай что хочешь.       Ты подходишь к прихожей, из которой открывается вид на нашу гостиную. Ты медленно одеваешься, а после бросаешь на меня задумчивый взгляд. Мне же все равно. А ты не привык… ведь обычно я сразу подходил к двери, загораживая проход и стоял там, пока ты не ударишь меня, а если повезет то, просто оттолкнешь. Но я был упертым, ты так просто не выходил, даже после ежедневной процедуры по избиению меня. А сегодня вот как просто. Проход свободен — иди хоть сейчас. Никто и не вздумает тебя останавливать.       Ты задумался, встретившись со мной строгим взглядом, а я с пофигизмом, а может и грустью, смотрю на тебя, а особенно на твои широкие плечи, нравилась мне их широта. Подожди. Неужели я вижу в твоих глазах желание того, чтоб я подошел? Бред.       Ждешь. Ну и жди. Время же ты потеряешь, а мне торопится некуда.       Похоже ты понял. Ты развернулся и вышел из дома. А я встал и подошел к окну, чтоб убедиться, что ты ушел. Привычка. Я всегда так делал еще с детства.       Надо же! Ты обернулся, посмотрев точно на меня. Стоишь. Ну и что теперь, не знаешь как реагировать? А я знаю, что не знаешь. Я много чего знаю.

***

      СССР вернулся поздно и, к удивлению России, не пьяный. Вполне трезвый и чем-то озадаченный. Россия ждал его прихода, думая, что он будет мало чем отличаться от прошлых дней, из-за чего с ним придется снова возиться. Но сегодня это не нужно.       — А я думал по вечерам больше не увижу тебя нормальным. — Усмехнулся Россия, встав перед отцом в прихожей.       — Как видишь, такое случается. — У совета был радостный голос, будто что-то воистину прекрасное сегодня произошло.       — Что-то случилось? — Искренне радуясь за такого отца спросил Россия, улыбнувшись.       — Хм, тебе все расскажи! Ладно так и быть. Но с начала мы перейдем в кухню, иди пока чайник поставь.       «Да что с тобой сегодня не так? Когда ты таким был в последний раз? Когда нам было по шесть-восемь лет?»       Он послушал отца и перешёл в кухню, поставил железный чайник на газовую плиту. А после — сел за стол, дожидаясь мужчину, который уже шагал в эту комнату. Он сел, глядя на него. Радости не было предела. Он прям как солнце сиял, хотя оно и зашло.       Честно сказать молодого парня уже начало напрягать его счастливое лицо. Хотя было в нем что-то, что нравилось России. Но было такое ощущение, что отец так сияет не просто так, что-то явно его таким сделало. А может кто-то? Не, такого быть не может. Кому сдался алкоголик? Нет, это не кто-то. Не кто-то… «надеюсь».       — Сын, ты уже взрослый, и я могу обсудить, не сюсюкаясь, о нынешних делах моей жизни. — Отец взял себя в руки, подавив приливающиеся через края его сердца счастье.       — Я весь твой. — Россия развел руки в стороны.       — Совсем скоро мы переезжаем, — он помолчал, Россия уж подумал, что он закончил свою часть диалога, но не успев и рот открыть, дабы ответить на эту новость, СССР продолжил, — и не одни.       — Ты притащил кошку?       — Ты прекрасно знаешь, что я не переношу этих тварей.       «Еще бы я не знал.» — Я женюсь, сын. — Он дал России переварить сказанное. — Не говори никому, я хочу, чтоб они узнали позже.       — Ж-женишься?       «Нет, да не может быть! Почему? Тебе мало нас? Меня, выносящего тебе мозг? Ты даже не говорил о ней! Вот так, с бухты-Барахты свалил на меня это? Да ты еще больше подонок, чем можешь показаться! Как же я тебя ненавижу!»       — И кто же она? — Он держал в себе нарастающее отчаяние, держал стараясь не показывать.       — Великобритания.       — Ясно. Это все?       — Да.       — Тогда я пошел.       Россия уже выходил, как почувствовал, что его перехватили за плечевую кость, подтянув назад, из-за чего он чуть было не упал.       — Ты даже ничего не скажешь? — «Ты надеешься на какой-то ответ?».       — Удачной свадьбы, отец. — Он срывается! В голосе отчетливо слышно то самое отчаянье!       — Да что с тобой не так?! Думаешь я не замечаю того, что с тобой творится? Творится из-за меня… — его развернули лицом и прижали к столешнице, подойдя почти вплотную.       Россия отвернулся, уперевшись сзади руками, дабы не находиться настолько близко, уже не скрывая нахлынувшую вместе с отчаяньем досаду. Ему было не комфортно. Очень некомфортно. Но вот что странно, сама ситуация его утягивала за собой, но он сопротивлялся. Гордость еще была. А может и не гордость.       Он отец, на этом все.       — Россия, я давно как все понял. — Он смягчился, но не отошел.       «Боже, да разве может он вытворять такое в трезвом состоянии? Подожди, что ты понял?» Россия через силу повернул шею. Его взгляд снова встретился со взглядом отца.       СССР аккуратно приблизился к лицу своего отпрыска, потянувшись рукой к его щеке, но тут же хотел отстраниться, ибо до него начали доходить действия, которые, вот-вот разорвут их отношения как отца и сына. Но Россия был быстрее, он сам не желая все срывать, положил руку поверх его руки, прижимая ближе к щеке, и юрко как лиса отдернулся, будто огня, столешницы, грубо и грустно, целуя его.       Разум обоих совсем помутнел. Они и не заметили, как стали отвечать на поглаживания по рукам, животу, щекам. Оба не помнили, кто первый решил перейти во французский поцелуй, но он разве важно?       Длилось это не долго. До России быстрее дошло, что они творят, из-за чего он плавно отстранился, опять уперевшись, только уже одной рукой, на все ту же столешницу.       — И когда свадьба? — с грустью спросил, будто ничего и не было, сын.       — Ах, это… — он не отходил, все так же нависал над ним, — я солгал.       — Ты что?       — Мне же нужно было подтвердить свои домыслы.       — Как же я тебя ненавижу.       — Я тебя тоже, Россия, — он усмехнулся.       «Ты бываешь мягким, но почему же раньше не был?»       — Хотя я солгал на 60%, то, что мы переезжаем — правда. — Он улыбнулся, а Россия наслаждался его улыбкой.       — Ну хоть не на все сто! — Россия почувствовал, как камень упал с его плеч.

***

      Жаль что не на долго.