Сделай это

Самый ли тупой я человек во всей вселенной? Определенно. Прости. — Я люблю тебя, Райан, — сказал ты, и я горько улыбнулся, зная, что это ложь. Думая, что это ложь. Никто ведь не может любить такого как я, даже я сам не могу, почему ты должен стать исключением? Только то, что тебя люблю я, служить оправданием не может, кто угодно согласится. — Не правда, — шепчу я тебе на ухо, и ты горячо меня целуешь, а я отталкиваю тебя. У тебя замечательные губы, ты прекрасно целуешься, и мне стоило ужасных усилий не ответить на твои умелые движения, но они — не для меня. Они предназначены для кого-то, кто сумеет заслужить твою любовь, твою кожу и твои кости, для кого-то такого же прекрасного, того, кто будет достоин тебя. Не для меня. — Не надо, Бден, — говорю я, тебе прямо в рот. — Ты не должен этого делать. — Но я хочу! — защитился ты, и полез ко мне вновь, но теперь я не позволяю твоим губам коснуться моих, опасаясь, что их вкус, подобно наркотику, со второго раза вызовет зависимость, необходимость в их присутствии, в увеличении дозы, и привыкание, невозможность держать себя в руках и отказаться от соблазна целовать тебя, пока мой рот не онемеет, пока язык не отвалится, пока сердце не остановится. Я не хочу быть зависимым от тебя, ни за что. Я не должен зависеть от человека, которому не нужен. Которому буду вредить. Это был бы самый худший взаимный паразитизм. Но только сейчас я понимаю, что он хотя бы был бы. — Нет, не хочешь, — говорю я, держа свои пальцы на твоей щеке, а сам — отвернувшись, лишь бы не видеть в глазах цвета вечности непонимание и бесконечное разочарование. Иначе я был бы уверен в том, что ты этого хотел, а я снова творю что-то идиотское, выстраивая эту стену между нами. Я убираю пальцы с твоей щеки, не в силах больше терпеть обжигающе теплую боль под твоей кожей, и не смею взглянуть в твои глаза, а ты хватаешь меня за подбородок, чтобы я все же сделал это, чтобы в лицо сказал, что не хочу тебя, но я так чертовски плохо лгу, а ты так чертовски хорошо об этом знаешь. — Тебе не приходило в голову, что я лучше знаю, чего хочу? — Иди нахрен. — Отвожу глаза, как последний трус. В моем стиле. — Райан! — Иди нахрен, пожалуйста. Что я творил? Ха, да понятия, блять, не имею! — Райан, ты же знаешь... Не знаю. — ... что я готов ради тебя... Ни на что не готов. Не ради меня. — ... умереть. — Так сделай это. Что я сказал? Зачем я сказал? Ты заметно посуровел. Я не верю твоим красивым словам, что, не ожидал? Думал, я сразу растаяю, как шестиклассница, которой залили в уши о безграничной любви, побеге к водопаду под итальянскую музыку и свет восходящего солнца, знаменующего о рассвете самой счастливой совместной истории? Как бы не так, дорогуша. Говоришь — отвечай. Но ты молчишь в ответ. Мы расходимся как-то слишком мрачно, и я боюсь, как бы не обидел тебя, ведь я этого не хотел, единственный человек, заслуживший моих оскорблений — я сам, и именно это я хотел тебе показать. Жаль, что ты не увидишь. Уже через три чертовых дня я пытаюсь понять, допрашиваю небеса так громко, что если бы там кто-то еще был, он бы обязательно услышал и уже купил себе беруши, какого хрена со мной не так, что я сказал тебе такую дурость. Наверное, тебе тоже слышно, хоть ты и куда ниже. Не настолько ниже моего, насколько облака — выше, конечно. Рву волосы на голове, проклиная тебя и себя одновременно за самую большую глупость на всем белом свете. А потом рву маленький клок бумаги с аккуратно выведенным твоим каллиграфическим почерком одним-единственным словом, которое больше не разглядеть — части букв разлетаются по комнате. Только я порвал твою идиотскую записку — тотчас же швырнул ее на пол, но долго она там не пролежала — я поднимаю ее и судорожно пытаюсь склеить дрожащими пальцами, потому что кроме нее у меня нет ничего в этой жизни. Вообще ничего, что имеет хоть какое-то значение, ничего более ценного и более бесполезного, более ненужного и более важного, ничего. Слезы пропитывают бумагу, мои крики — тишину. Твой призрак же пропитывает всю мою теперь еще более никчемную жизнь. Смотрю на все свое имущество, заключенное в одной рваной и с горем пополам скрепленной бумажке, которая, как и сам я, уже никогда не будет иметь смысла и не сможет выглядеть как прежде, сколько клея и скотча ни возьми, и прошу у тебя в прощения последний миллиард раз. Одно слово, которое разрушило нас обоих, больной ты кретин. «Сделал».