After Dark

Это случается неожиданно, как и все в этой жизни, что по-настоящему имеет значение. Вэй Усянь до этого момента не признавался, насколько для него это важно, отшучивался в своей привычной манере и делал вид, что занятия медитацией и совершенствованием духа — не более чем часть его ежедневной рутины. Но теперь, глядя на обвивающие его ладони и пальцы багряные всполохи, Лань Ванцзи отчетливо осознает — это всегда было важно. В прошлой жизни. В этой, новой, которая обрушилась лавиной на голову, хотя Вэй Ин ведь об этом и не просил. Всегда. В густой темноте ночи, в которой все, что слышно — это плеск струящейся воды в источнике, Вэй Усянь сейчас выглядит, как внезапно начавшийся лесной пожар — яркий и порывистый. Лань Ванцзи, неосознанно задержав дыхание, переводит взгляд на его лицо и забывает, что хотел сказать или, может, сделать. Он видит почти наивную растерянность, затаенное неверие, которое вдруг вот такое неприкрытое, честное отблесками красного отражается в чужих глазах. У них получилось. Нет, не так — у Вэй Усяня получилось. И не чья-то — его собственная сила сейчас тонкими лепестками распускается в его руках. Нет в этом ни капли тьмы, ничего неправильного или чуждого этому миру — только чистая энергия, за которую все, кто мечтает стать прославленным заклинателем, борются в бессчетных тренировках тела и разума. Выстраданное — заново. Они сейчас в том месте, у того самого источника, где когда-то в юности Лань Ванцзи впервые и сразу — как с головой в омут — осознал, что этот несносный, яркий, совершенно невозможный человек заставляет его сердце выпрыгивать из груди вовсе не от злости. — Лань Чжань. Услышав собственное имя, Лань Ванцзи возвращается из своих воспоминаний в настоящее, где им обоим уже давно не пятнадцать, где за плечами — многие годы поисков, надежд и незаживающих ран. — Прикоснись ко мне, — произносит Вэй Ин шепотом, не отрывая взгляда от своих ладоней. И Лань Ванцзи слушается, не в силах отказывать или что-то отвечать словами. Он лишь несколько шагов делает навстречу, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. Он использовал свою собственную силу бесчисленное множество раз: управляя Бичэнем, сражаясь, защищая и защищаясь, тренируясь, но впервые ему страшно это делать. Страшно чудовищно и необъяснимо. Но он все равно поднимает руку, концентрируя энергию на кончиках пальцев, чувствуя, как их привычно и знакомо покалывает, направляя ее к Вэй Усяню. Так лед прикасается к пламени. Вэй Усянь вздрагивает и улыбается вдруг искренне, почти зачарованно, глядя на то, как переплетается шальное, безумное алое с выдержанным, льдисто-голубым. Лань Ванцзи думает, что это прикосновение — нечто самое интимное, чем они делились друг с другом. Они не соприкасаются руками, пальцами, только силой, и от этого словно искры рассыпаются по всему телу. Лань Ванцзи еле уговаривает себя отвести взгляд от этих чарующих плясок пламени между ними и посмотреть на лицо Вэй Ина. И задыхается от того, что видит. Тому, кто перед ним, будто бы снова пятнадцать. Это тот самый человек, который в далекие годы не давал ему никакого покоя, который душу вывернул наизнанку, который научил его мечтать, хотеть и не спать по ночам. Это та самая улыбка, тот самый взгляд пасмурно-серых глаз, яркий, блестящий, волосы — вороново крыло, лента алая в них. Те самые черты лица, за которые когда-то хотелось отдать мир и ничего не просить взамен, только хоть раз снова увидеть. Наваждение. Сон. Давно оплаканное счастье. Юность — сорванными цветами под ноги. Лань Ванцзи, не прикасаясь физически, чувствует тепло этой кожи, гладит, теряясь, замирая, запястья, предплечья и выше — едва дотрагиваясь, по ключицам, скрытым черной тканью, обнаженной шее, каскаду волос. И ощущает, как похожие на языки пламени всполохи до боли знакомой силы вьются вокруг него в ответ. Это, как нескончаемый танец, хотя оба не двигаются, едва ли дышат, стоя друг напротив друга и не осмеливаясь коснуться, боясь, что все исчезнет, разлетится осколками. Первым не выдерживает Лань Чжань. Не выдерживает, когда перед глазами внезапно размывается, как во время дождя, жжется горячим под веками. Он переплетает с Вэй Ином пальцы, зажав между их ладоней красное и небесно-голубое. Вэй Усянь с отчаянным, почти болезненным стоном подается вперед, обнимает одной рукой за шею, прижимаясь всем телом. Он обжигающе горячий, пахнет до головокружения приятно — Лань Ванцзи никогда не перепутает аромат его кожи и волос ни с кем и ни с чем на свете, — и дышит часто, прерывисто, будто не может вдохнуть полной грудью. Таким Лань Ванцзи его и помнит. Таким всегда мечтал обнять, прижать к себе, защитить от всего мира, украсть его у него, как слишком яркую звезду с неба. Он целует, задыхаясь, захлебываясь воздухом, волосы, шею и дрожащее от рваного дыхания горло, скулы, на которых разливается совершенно неожиданный, теплый румянец взамен привычной бледности. Срывает ленту с волос, такую же алую, как окутывающая его энергия, которая сливается с его собственной, врастает в них обоих, кружит и пьянит, как вино. Теперь все будет иначе? Вэй Усянь снова сможет использовать светлую силу — столь же безудержную, как когда-то. Свой дар, который он пожертвовал. Больше жизнь не будет взятой взаймы, а будет принадлежать им обоим целиком и полностью. — Я так скучал по тебе, — еле слышно произносит Лань Ванцзи, прежде чем его жадно, бесстыдно целуют в губы, как душу забирают. Вновь. На самом деле она уже давно принадлежит этому человеку. Вэй Ин этого заслуживает. Заслуживает, чтобы жизнь возвращала ему то, что когда-то оказалось ею отобрано. Ничто так не достойно называться золотом, как то, что горит сейчас в этой груди, почти осязаемое, теплое, солнечное. Лань Ванцзи чувствует беспорядочные прикосновения ладоней к своей спине, волосам, шее сзади, и от каждого вниз по позвоночнику прокатывается жар. И хочет, чтобы в эту ночь он сам принадлежал Вэй Усяню — во всех смыслах. Он позволяет уронить себя в траву, наплевав на приличия — у источника никого и не может быть столь поздно, — развязать пояс, трогать, целовать так, как нравится. Вэй Ин над ним красивый, дикий, с растрепанными волосами, шальным взглядом и зацелованными губами. И невозможно не думать, не представлять, что они — те самые подростки, встретившиеся у стены Гусу, подравшиеся из-за правил и не терявшие друг друга на тринадцать лет. Что не было крови на этом прекрасном лице, не было тьмы в груди, которая заменила вырванное с корнем, выцарапанное из клетки ребер, не было сломанной судьбы. Есть только переплетенные тела, энергия между ними, которая добавляет всем чувствам такой остроты, которую едва можно выносить. Есть знакомый и любимый запах, кожа горячая и влажная под кончиками пальцев, это тянущее, на грани боли ощущение внутри, совершенно новое, ранее еще не испытанное. И чужая нежность, абсолютно неожиданная, контрастом с требовательными, глубокими поцелуями. Вэй Ин двигается медленно, плавит и плавится сам, стонет в губы и крепко зажмуривает глаза, когда Лань Ванцзи, привыкнув к ощущениям, начинает отвечать на каждое движение, вцепляется ему в спину, выгибаясь навстречу. А потом Вэй Усянь вдруг замирает на мгновение, чуть отстраняется, смотрит в глаза, как в бездну. Живой настолько, что сбивается заново и без того неровное дыхание. — Я тебя люблю, — слетает с губ почти отчаянное. Лань Чжань говорит это ему — взрослому, красивому мужчине, который сейчас улыбается в новый поцелуй, тянет на себя, заставляя обхватить за шею, запутав дрожащие пальцы в волосах, который — его, который — в нем, и от этого кружится голова. И говорит это ему — тому пятнадцатилетнему юноше, научившему любить, хотеть и не спать по ночам.