Там, Где Садится Солнце

Роджер тихо сидел над спящим солдатом и вливал прозрачное лекарство в шприц. Его пальцы не тряслись — он несколько раз постучал по стенке шприца, пока воздух окончательно не вышел из него, и, несмотря на крепкий сон солдата, Роджер без тени сомнения и дрожи в руках, ввел ему лекарство в ногу. Реакции от раненого на это не последовало, и Тейлор довольно быстро вывел шприц из кожи и отложил его в сторону, на железное «блюдце», где уже валялось несколько использованных иголок. У него был обход. Ежедневный монотонный обход, с горой лекарств, перевязок и недовольных стонов от солдат, поэтому нельзя было не сказать, что Роджер облегченно выдохнул, когда понял, что этот шприц был последним. На этот короткий час. Сегодня было Рождество, и день этот был довольно спокойным: в их отделении провели «чистку», и всех более-менее ходячих и соображающих военных отправили по местам; так что было непривычно видеть всего десять занятых коек. Здесь стало непривычно пусто. Но Роджер знал, что надеяться на то, что работы теперь станет поменьше, не нужно было. Его взгляд остановился на бледном лице солдата, что спал таким крепким сном, наверное, впервые за те полторы недели, что он провел здесь. Роджер не относился к нему по-особенному, однако это был первый человек, вышедший из поля боя, которому Тейлор собственноручно достал пулю из руки и вот уже на протяжении этой долгой недели с лишним перевязывал его, давал лекарства и, в общем-то, «ухаживал». Однако не только тем запомнился ему солдат, что был, по сути, первым в списке излеченных Роджером, а и тем, что его имя было до невозможности знакомо Тейлору. Он не один раз за день возвращался к образу парня и даже порой заглядывал в список раненых, что лежали в их лазарете, чтобы убедиться, что он рассмотрел инициалы этого солдата правильно. Звали его Скотт Бейкер, и лицо у него было довольно запоминающимся, чтобы просто так забыть его или перепутать с кем-то. Парень был невысоким, худого телосложения, но не это отличало его от других: у него было длинное, вытянутое лицо, и как будто бы слишком сильно выпирающий подбородок; его скулы были болезненно острыми, если вообще можно было дать им такую характеристику; верхняя часть щек была усыпана мелкими веснушками, а на его лбу, казалось, даже во время сна, длинными неровными линиями выделялись морщины. И все же, помимо этого подбородка, скул, морщин и знакомого имени, Роджер не мог перестать хотя бы несколько раз за день возвращать свое внимание именно к Скотту из-за того, какими были его глаза. Нельзя было сказать, что они выделялись какой-то необыкновенной красотой, или были необычной формы; вопрос стоял в том, каким был взгляд этих глаз, а взгляд этот был настолько разным, что можно было подумать, что принадлежал он нескольким людям одновременно. Глаза Скотта могли быть глубокими, задумчивыми, а бывали такими пустыми, что Роджеру становилось не по себе; глаза были печальными, они были уставшими, в них искрилась боль, но никогда, никогда они не были веселыми. В военном госпитале мало было веселого, однако солдаты, которые из последних сил боролись за свою жизнь, пытались хотя бы как-то разрядить напряженную атмосферу редкими шутками, разговорами о семье, друзьях; некоторые из них даже флиртовали с медсестрами, что в этих условиях казалось особо нелепо и мило. И все же, они шутили, они пытались хотя бы на какое-то время забыть о всех ужасах, что были и что будут, — они все, многие из них, но не Скотт. Роджер еще ни разу не видел улыбки на его лице или мало-мальского интереса к тому, что здесь происходило. Создавалось иногда ощущение, что если бы Роджер не приходил к нему несколько раз за день, чтобы дать лекарство или накормить, то Скотт и не попросил бы этого. Однажды Скотт, который впридачу еще и был молчаливым, обронил одну-единственную фразу, которая и поразила Роджера, и заставила задуматься об этом в который раз, и подтвердила его мысли о некой несправедливости. Скотт сказал: «А вам здесь получше, чем там, на фронте. Не так ли?». И Роджер потупил взгляд. И все же, когда вечером этого же дня Скотта «попросили» к командиру, и больше его здесь не видели, Роджеру стало еще более одиноко, чем прежде. Он все хотел поговорить со Скоттом о тех мыслях, что крутились в его голове, и спросить, откуда он мог знать парня, но каждый раз, встречаясь с острым взглядом карих глаз, Роджер отгонял свое желание и молча делал положенную работу.

***

Затишье перед бурей всегда было особенно сладким. В тот момент, когда почти весь персонал спал, обрадовавшись первой возможности отдохнуть после нескончаемых смен, и сам Роджер клевал носом у окна, будучи дежурным в этот вечер и ночь, раздались крики откуда-то со двора; а дальше, распахивая настежь двери, сторожевые, что охраняли их базу, и солдаты, что кое-как могли идти, заносили на носилках раненых. Роджер подскочил и подбежал к первым носилкам, растеряв сонливость по дороге. Он хотел было помочь солдату, что лежал на них с пробитой головой, но парни, что тащили носилки, прошли мимо Роджера, будто и не заметили того. Тейлор собирался окликнуть их и предложить ближайшую койку, где можно было положить солдата, которому требовалась срочная помощь, однако за этим последовал неприятный звук тормозящих колес. Тейлор слышал, как подъезжал грузовик, и как с десяток пар обуви отбивали неровный ритм по полу; люди направлялись в их крыло. Его сердце забилось, как билось оно всегда при виде раненых, и Роджер застучал рукой по двери комнатки, в которой обычно отдыхали медики, с ужасом следя за тем, как солдаты, положившие очередные носилки с ранеными на пол, бежали за новыми, не останавливаясь ни на секунду. Он выбежал во двор в белом тонком халате. Ворота были открыты, и посреди них, так полностью и не заехав на территорию, стоял грузовик с открытым прицепом, из которого методично вынимали чьи-то окровавленные, избитые, продырявленные тела. Творился настоящий хаос: казалось, что к ним прибыла целая партия раненых, и Роджер уже давно сбился со счета, стоя посреди всего этого ужаса, который охватил его, словно холодный ветер. После полуминутного оцепенения, за которое мимо него пронесли еще трех солдат, Роджер наконец подорвался с места и понесся к грузовику, что склонился в одну сторону из-за неровной дороги. Изнутри слышался хрип и приглушенные стоны. — Что случилось? — рваным голосом спросил он, оглядывая уже небольшую кучку солдат, что не то сидели, не то лежали, не то в прямом смысле этого слова умирали в прицепе. Его руки, худые, но ловкие, подхватили под мышки одного из раненых, которого спустили с грузовика вниз. — Война, — раздалось ему в ответ, но Роджер уже устремился обратно в больничное крыло, волоча на своей спине одного из раненых. Их было большое количество: после одного грузовика подъехал следующий и последующий, и вот уже в одном зале, что раньше казался Роджеру большим, почти не оставалось свободных коек. Медбратья и сестры, которых в общей сложности было десять, наматывали двадцатые, сотые круги вокруг раненых, судорожно пытаясь помочь каждому и не успевая этого делать; и весь этот зал утонул в общем длинном страшном крике ужаса и страдания. Через час ситуация ухудшилась. Роджер думал — куда, казалось бы, еще хуже, — однако количество раненых, что раньше едва превышало пятьдесят человек, теперь стремилось к отметки в сто. Сто кричащих, истекающих кровью, в пыли и грязи, больных, зараженных, простуженных и отчаянно не желавших умирать солдат лежали по два человека на койке, что теперь вплотную стояли друг к другу. Роджер понял весь ужас случившегося, когда одного за одним солдата стали класть прямо посреди коридора, оставляя их там, в лучшем случае, на носилках, в худшем — подкладывая под них какие-то грязные простыни и тряпки. Роджер счесал пальцы в кровь, пока стягивал жгуты и сдерживал солдат, что пытались вырваться от медиков из-за жгучей боли, что они им доставляли; пока доставал пули и не замечал того, что весь его халат был в крови. Его руки дрожали, а голова пухла от непрекращающегося стона и ругательств, и от количества задач, что им, медикам, нужно было сделать, но они все равно не успели бы сделать. Тонкий блокнот, в котором они обычно записывали имена прибывших, торчал из кармана Роджера и грозился закончиться за один этот день. Тейлору даже в голову не пришло то, что раненых и умерших нужно было опознавать, потому что времени не хватало абсолютно ни на что. Уже через полчаса после того, как приехал новый грузовик, и солдат, что пополнили ряды раненых, превысило полсотни, медики «избавились» от двадцати из них. Роджер не знал, чья это была вина — противника, что выполнил смертельный выстрел, или их, медиков, что не успели помочь всем. Это был самый ужасный и самый тяжелый день в его гребанной жизни.

***

Через пять часов условной жизни, когда спину ломило, руки тряслись уже не от страха и ужаса, а от усталости, и пальцы еле держали ручку, а глаза то и дело закрывались, Роджер вместе с Милой, которая была из Северной Англии, подходил к каждой койке, к каждым носилкам и к каждому «месту», что было сделано на скорую руку медиками из тряпок. У него не оставалось сил, и он только приглушенно повторял фразу: «Имя», обращаясь к раненым. И записывал. Были, конечно, и те, кто был не в состоянии отвечать, или те, кому, наконец, удалось уснуть, и Роджер с Милой не решались их будить, так что на месте пустой строки Тейлор ставил крестик и, на глаз прикидывая, какая была рана, записывал свое заключение в клетке рядом. Внутри зала было темно, и через окна можно было увидеть лунный свет, что озарял двор и проникал ярким лучом в здание. Дышать здесь было нечем, но все окна открыть не решались — кого-то из полусотни человек могло продуть, кого-то из полусотни человек лихорадило и трусило, и ознобило, и они все так же не могли помочь всем сразу. За эти пять часов они провели двадцать ампутаций, достали около пятидесяти пуль, перевязали чуть больше, чем пятьдесят человек и похоронили вот уже двадцать пять солдат. Ну, как похоронили — вынесли в коридор, где лежали еще живые люди, которым тоже надо было помочь. Пока они записывали имена, восемь медиков все еще кружили вокруг остальных солдат, чьи раны были не так тяжелы, и которые «могли потерпеть». Роджер больше не мог: он уже не видел перед своими глазами ничего, кроме реки крови, кроме своих собственных пальцев, что были расчесаны и покрылись мозолями. Ноги почти не держали, и у каждой койки он прислонялся рукой к спинке кровати, пытаясь не рухнуть прямо на месте. Теперь при воспоминании о Скотте — а точнее, о его фразе, что им здесь было «получше», — ему хотелось дико рассмеяться, но сил на смех не было. Марк Уинстон. Пуля в колене. Джейк Норман. Сотрясение мозга. Карл Джонс. Ампутация руки. Фрэнки Кук. Пуля в легком и ушиб ноги. Льюис Мейсон. Грипп. Сосед Льюиса Мейсона лежал, видимо, без сознания, так что Льюис Мейсон ответил за соседа. Брайан Мэй. Пуля в плече. Его корявый почерк написал очередное имя, и Роджер прикинул, сколько еще времени займет у них этот обход, а затем, естественно, помощь раненым, потому что его с Милой занятие сейчас итак считали отдыхом. Но он резко замер на месте, уставившись невидящими глазами в инициалы солдата. — Ну? — подала слабый голос девушка, когда Роджер, зажав ручку пальцами, смотрел на отдаленно знакомое имя и судорожно пытался понять хотя бы что-то. Его туманный взгляд поднялся с блокнота на человека, лежащего около Льюиса Мейсона на одной койке на одном боку и придерживающего правой рукой перевязку, что обхватывала левое плечо и всю грудь. Темнота была такой блядско-темной, что Роджер не мог рассмотреть ничего — лунный свет падал длинной дорожкой куда-то в центр больничного отсека, — кроме силуэта, который напоминал Роджеру одного человека с такой силой, что ему стало невыносимо больно в районе сердца. Маленькая фигура Тейлора склонилась над кроватью, и безумные, уставшие голубые глаза с ужасом, который железной цепью сжимал горло, всматривались в знакомые черты лица. Имя, к сожалению, оказалось знакомым не по ошибке. У Роджера вырвался хрип, и он прошептал какой-то неразборчивый набор слов. …Мэй. На тридцать восьмой койке, что стояла у самого окна, возле соседа с гриппом, вокруг всеобщего гула и страдания, лежал никто иной, как Брайан Мэй с чертовой раной в плече. Роджеру Тейлору захотелось нахрен перевернуть весь этот лазарет. К матери чертовой.

***

Ему снова казалось, что хуже быть не могло, но хуже было. Это была самая страшная ночь в его жизни, и ему, по правде сказать, не верилось, что он сможет ее пережить. Не только физически, но и морально. Как можно было предположить, лекарства закончились со стремительной скоростью, потому что никто не предполагал, что в это больничное крыло, которое не считалось центральным, попадет такое количество раненых; а следующая партия лекарств намечалась прибыть в понедельник — сейчас же стояла тихая, безветренная суббота, и управляющая лечебным крылом со странным именем Джозефина, лет пятидесяти, имеющая огромный опыт за плечами, орала в белую трубку, что была прижата к уху, что лекарства им нужны сегодня. И не просто сегодня, а прямо сейчас. Он уж не знал, когда это «прямо сейчас» собиралось наступить, однако, когда солдат, которому пуля попала довольно удачно — а то есть, прямо в живот, — заорал от боли в который раз, Роджер устало поднял глаза к потолку и закрыл лицо руками. Ему хотелось разрыдаться, но, помимо его несостоявшихся рыданий, слез за эту ночь было пролито столько, что не следовало ему пополнять эти ряды страдающих. И все же — обезболивающего было ничтожно мало, вирусников вообще лечить особо не было чем, и пока Джозефина и лица, которым она доверяла, ушли на совещание к командиру, размышляя над тем, как разместить всех раненых и чем их лечить, пока лекарств не было в нужном количестве, Роджер и ему подобные — те, что не входили в список «лиц, которым доверяли», — делали все, чтобы помочь солдатам. Ходить по залу было невозможно: они пробирались мимо плотно поставленных кроватей, и чтобы дойти до раненого в другом крыле зала, им приходилось преодолеть расстояние в тридцать с лишним человек; про тех, что лежали в коридоре, вообще и говорить не стоило. Спал Роджер вчера ночью те жалкие пять часов, или сколько он там поспал, и сейчас силы покидали его. Он уже раз сто подумал о том, что сейчас свалится прямо в эту груду израненных тел, но он все не сваливался и все продолжал возиться с солдатами. Около двенадцати часов дня, когда красно-алое солнце, символизирующее их, в общем-то весьма веселую ночку, висело прямо над лазаретом, прошла небольшая перестановка. Так как лекарств все не было, а больных с вирусом не уменьшалось, было принято решение перенести зараженных в отдельный отсек («отдельным отсеком» величали коридор, от которого можно было оградиться дверями в лазарет), где для них даже выделили с десяток коек. Около двух часов дня им привезли в двух огромных коробках лекарства, что были так жизненно необходимы, и затем, еще в течение трех часов, или что-то около того, они помогали всем тем, кому не хватило лечения, или кому понадобилось повторное, или кому просто нужно было вводить лекарство через какое-то время. Около шести часов дня, когда ряды умерших пополнились еще тремя солдатами, Роджер, которому разрешили отдохнуть, сидел на одной из коек, вне себя от усталости, уже почти не соображавший, как его зовут, и где он находился. Но все же он не мог обойти стороной эту продавленную кровать с мятой простыней. Роджер методично выливал спирт из стеклянной бутылки с красной крышкой на особенно пораненные места на белой коже; вероятнее всего, дезинфицировать уже было поздно, но он считал, что это все же лучше, чем совсем ничего. Помимо плеча, через которое пуля прошла, не задев кость и ни один нерв — что было сомнительной, но все же удачей, — и всех тех ран, что он сейчас обрабатывал, Роджера волновало две вещи: первая — это то, что Брайан провел целую ночь и все утро около зараженных, и его слабый организм мог подхватить сейчас любую заразу; и второе, пожалуй, даже более важное наблюдение было основано на общем состоянии Брайана. Почти все время Брайан после извлечения пули провел в полусне-кошмаре, потому что его постоянно трусило, он что-то бормотал про себя, его лихорадило, и он несколько раз за час с ужасом распахивал глаза, оглядывался вокруг и снова погружался в неспокойный сон. Роджер очень хотел помочь ему, но у него не оставалось на то времени: было крайним везением то, что Брайану хватило лекарств еще в первой волне прибывших, и что ему не пришлось ждать несколько часов, пока и до него дойдет очередь, и медики займутся им; по этой же причине Роджер суетился вокруг других раненых, кто все еще нуждался в «осмотре». Сейчас же, когда его, так называемый, рабочий день подошел к концу, Тейлор сидел у кровати Брайана и, боясь от чего-то смотреть на измученное бледное лицо Мэя, аккуратно промывал раны. Ему и хотелось, чтобы Брайан, наконец, очнулся от бреда, в котором он находился вот уже десятый час, но, с другой стороны, Роджеру было страшно. От чего именно, он не знал. Может быть, он боялся услышать истории с войны. Быть может, неосознанно боялся, что война могла сломить Брайана, и он уже был не тем, каким Роджер знал его. И все же, все эти мысли были глупыми переживаниями, и Тейлор, словив себя на этой дурной мысли, понял, что если в скором времени не ляжет поспать хотя бы на какое-то время, то точно сойдет с ума.

***

Трудно было представить, как можно было наготовить на такое количество людей, но, если все же учесть, что четверть из них спала и была в шоковом состоянии, четверть до сих пор тошнило, и они отказывались есть, то, в принципе, попотев на кухне пару часов, можно было сварить что-нибудь пригодное. К вечеру, когда Роджер все же вымучил свои заслуженные часы сна и съел здоровый кусок черного хлеба с яйцом и, запив все это чаем, он вновь сидел на чужой койке и держал в руках тарелку с холодным супом. Его взгляд был настойчивым, и как бы солдат не пытался отнекиваться от него, говоря, что «у меня нет аппетита», Роджер отрицательно качал головой. — Потом будешь геройствовать, Брайан, — сказал он с легкой выдавленной из себя улыбкой. Он поставил на колени Мэя небольшую миску горохового супа, в котором плавало несколько мелких кусков картошки. — Давай, тебе нужны силы. Это я тебе как врач говорю. Брайан, в глазах которого была пугающая пустота, устало хмыкнул, вяло посмотрев на тарелку на своих ногах. — Ты разве не на третьем курсе был, «врач»? — спросил он, все же взяв в правую руку ложку и зачерпнув съестной жидкости, которая уже успела остыть. — Ч-ч-ч! — прошипел Роджер и с одобрением в глазах посмотрел на Брайана, который хоть и без огромного желания, но все же приступил к еде. — Это не обязательно знать всем. И Брайан понимающе кивнул. Роджер этого не говорил и даже думать об этом ему не особо хотелось, но все же он подумал: изрядно же Брайана помотало. Помимо плеча, у него было множество ссадин и мелких ран, словно Мэй кувыркался не один километр через брусчатку — что, кстати, в какой-то степени могло было быть правдой; бровь была подбита, губы постоянно кровоточили, но что теперь было заметнее всего остального — это длинный, прорезающий щеку, как будто специально проведенный вдоль скулы и подчеркивающий ее, рубец, который, по всей видимости, теперь навсегда останется на этом лице. — Ну как? — спросил Роджер, когда Брайан без единой эмоции на усталом лице отодвинул пустую миску в сторону и вытер ладонью область рта. — Нормально. Тейлор держал в руках тарелку, зажимая указательным пальцем железную ложку, и, придя к очевидному заключению, что не стоило так в открытую рассматривать Брайана, он перевел взгляд на другую койку, на которой спало два солдата. Соседа Мэя перевели в «отдельный отсек», и каким-то чудным образом — видимо, по опущению Джозефины, — Брайан все еще оставался один на кровати. Роджеру дико было видеть изменения в Брайане, которые пока что проявились шрамами по всему телу, однако… однако поменялось что-то и внутри самого Мэя — Роджер это чувствовал почти так же явно, как и то, что простыни на кровати были жесткими, словно наждачная бумага, и второй рукой он водил по ним в разные стороны. Было неловко. Ему хотелось поговорить с Брайаном и спросить, что произошло, и узнать все то, что он пережил за то время, как началась война, и как он вообще оказался именно здесь, по такой случайности, но ему как будто оторвало язык. Он сидел, не зная, как начать разговор, и ему стало до жути грустно от всего, что он видел. Если раньше ему было умилительно-смешно от образа Брайана-отличника с его чудной гитарой, и Роджеру даже порой надоедало слушать рассказы Брайана о своей жизни, то сейчас перед ним словно выросла невидимая стена, которую построил Мэй, и он не знал, как можно было сквозь нее пробиться. — Ты, наверное, устал и хочешь отдохнуть? — неловко спросил Роджер, и Брайан коротко кивнул. — Тогда… если что-то нужно будет, то зови, — сказал он, подумав, как, наверное, он глупо звучал со стороны, и, вздохнув, встал с кровати.

***

Было около пяти часов утра, и если кому-то могло показаться странным, что в такое время Роджер делал очередной обход, то только не больничному крылу. Как уже говорилось, здесь не было определенного расписания, что и когда нужно было делать, потому что кто мог сказать, когда очередному солдату станет плохо, или когда нужно будет заменить простыни? Кстати, постельного белья тоже не хватало — ну, понятное дело, — так что с заменой простыней решили повременить. Он тащил за собой небольшую тележку с тремя ярусами, где аккуратно лежали шприцы, пинцеты, бинты, марлевые повязки; стояли стеклянные бутылочки с лекарствами и обезболивающими, и лежало несколько пачек продолговатых таблеток. На верхнем ярусе находился все тот же блокнот — который, кстати, действительно почти весь исписался, — и Роджер, прежде чем осмотреть солдата, сверялся с написанным на блокноте, спрашивая имя. Странным образом, но тридцать восьмая койка была дальше всех от него, и пока Роджер дошел до раненого на ней, прошло добрых два часа, если не больше. Ему еще предстояло наведаться в отсек с условными «изгоями», условия которых оставляли желать лучшего, но смешивать «инфекционников» — как медики коротко называли их здесь, — с относительно здоровыми людьми было бы большой ошибкой, так что у инфекционников не спрашивали. Брайан тихо спал на своем месте, все также держась рукой за раненое плечо, с подушкой, которая свисала с кровати и норовила сбежать на пол, и с простынею, которая была влажной. Роджер спокойно подошел к нему, прислонив руку к разгоряченному лбу, на котором виднелись крупинки пота; Брайана чуть трясло во сне, и Тейлор сделал неутешительный вывод, что у Мэя подскочила температура, и повязку нужно было менять в срочном порядке. Поджав губы, Роджер слегка потрусил его по плечу и сказал: — Брай… вставай. Мне нужно заменить повязку. Когда Брайан кое-как разлепил туманные глаза и, кивнув, попытался подняться в сидячее положение, упираясь в кровать одной рукой. С учетом раны, усталости и температуры, ему это, естественно, не удалось, и Роджер бережно поднял Брайана, обхватив того в районе живота, чтобы не прикасаться к ране. — Ты как? — спросил он, чувствуя какую-то неловкости между ним и Брайаном, которой до войны не было; и все же, говорить ему нужно было, чтобы хоть как-то отвлечь Мэя от предстоящей процедуры, которую ненавидел каждый солдат. — Получше, чем вчера. Спасибо, — коротко сказал он, когда руки Роджера перестали «обнимать» его тело, и Тейлор в ответ одобряюще кивнул, делая вид, что в его голове сейчас не крутились мысли о том, какими лекарствами понижать температуру тела, вдруг что, и как это могло сказаться на общем состоянии Брайана. — Нужно будет немного потерпеть, — сказал Роджер, и когда Мэй хмыкнул, на лице Тейлора появилась слабая улыбка, и он приблизился к повязке Брайана. Он ощупал ткань, которая была намокшей, и взял пинцет для того, чтобы срезать ее как можно менее болезненным способом. Его лицо было в такой близости от головы Брайана, что его остриженные кудри — тоже, кстати говоря, повидавшие виды, — щекотали Тейлору шею, и он, стараясь не отдернуться от щекотливого ощущения, аккуратно снял влажную повязку в сторону, стараясь не замечать при этом, как сильно скривился Брайан. — Еще чуть-чуть, — соврал он, внимательным взглядом изучая рану, перед этим убрав остатки материала пинцетом. На шве виднелся небольшой отек, но кожа вокруг раны была в хорошем состоянии, и Роджер не заметил следов гноя, что, безусловно, было хорошим знаком. Брайан, скосив глаза, с явной нервозностью наблюдал за его движениями, и Роджер, которому нужно было провести пальпацию, что в этом случае могло вызвать кучу неприятных ощущений, дотронулся пальцами до челюсти Мэя и отвернул его голову в другую сторону. — Любуйся парнем напротив, — сказал он тихо, и Брайан впервые за свое нахождение здесь улыбнулся. — Это какой-то общеизвестный способ отвлечения пациентов от процедуры? — спросил он, когда Роджер вначале мягко, затем — чуть надавливая, дотронулся до участков кожи, где могло образоваться уплотнение. — Нет. Мой личный, — отозвался Тейлор, продолжая постепенно нащупывать плечо Брайана, пока тот, кривясь, сидел и действительно больше не смотрел на свою рану. — Ага. Роджер, за эти недели уже выработавший навык смены повязок, определения состояния ран, удаления гноя и прочего, довольно ловко и не раздумывая над дальнейшими действиями, в глубине души радуясь, что заживление раны Брайана проходило пусть и не безоблачно, но все же с переменным успехом, приступил к обработке. Закусив губу и снарядившись физиологическим раствором, который он вылил в стерильную миску, а также бинтами и марлевыми салфетками, Роджер обмакнул перевязочный материал — так, чтобы он не был полностью мокрым, и слегка отжал лишнюю жидкость. — Сейчас потерпи. Стараясь не надавливать на рану, он медленным движением поместил перевязочный материал туда под хрипы Брайана, у которого все это вызвало новую волну боли. Роджер осмотрел свою работу, прикидывая, не слишком ли плотно он положил материал на швы. — Есть дискомфорт? — спросил он и посмотрел на Брайана, лицо которого успело слиться со стеной позади него, и глаза у Мэя были горящими. — Я имею ввиду… не сильно туго? Брайан ничего не ответил, и Роджер, пользуясь раствором канифоли, что помогал фиксировать повязки, закрепил их на коже. Положил еще одним рядом салфетки, которые были предварительно аккуратно нарезаны, и стал закреплять все это дело толстым слоем бинта, чтобы полностью изолировать рану от окружающей среды. Взгляд Роджера «коснулся» глаз Брайана, который молча, пытаясь не простонать от боли, которая нарастала все сильнее с каждым прикосновением, сидел на кровати, свободной рукой сжимая простынь. Он с каким-то отстраненным чувством чего-то — чего Тейлор не понимал, — смотрел на усталое покрасневшее лицо Роджера и ничего не говорил. — Что? — спросил Роджер, когда глаза цвета пожелтевшей высушенной травы внимательно и неотрывно смотрели на его собственные, цвета голубого неба глаза. — Ничего, — хриплым голосом отозвался Брайан. Он не мог понять, с чем таким болезненным и, в тоже время приятно-успокаивающим, ассоциировались у него эти глаза с оттопыренными в разные стороны ресницами. Такое голубое спокойное небо. — Привстанешь? Брайан отклонился от подушки, которую Роджер в самом начале положил за его спину, и Тейлор, распутывая бинт, обматывал его рану, захватывая при этом область груди, чтобы бинт прочно держался. Он замотал грудную клетку Брайана в несколько слоев и, когда работа была окончена, Роджер аккуратно прислонил Мэя обратно к стенке кровати. Брайан облегченно выдохнул и, прикрыв на несколько секунд веки, сказал: — Спасибо, — и на его лице появилась искренняя улыбка. Роджер коротко кивнул и, собрав остатки марлевых салфеток, подхватив ножницы, миску и пинцет, он все аккуратно сложил на нижний ярус тележки, где покоились использованные материалы. Взявшись за поручни тележки, он собрался было отвезти все это в отсек, где затем ему придется обрабатывать инструменты и готовить новые, как его руку слабой хваткой обхватили теплые пальцы Брайана. — Ты прости меня, — в его глазах читалась невыносимая для Роджера печаль, и сами они были такими потухшими, что становилось не по себе. — Я правда рад встрече. Просто… мне просто нужно время. И когда Роджер снова кивнул, легким движением подтолкнув тележку вперед, пальцы Брайана разжались, и Тейлор пошел в отсек для медперсонала.