Там, Где Садится Солнце

Роджер не знал, что терзало его больше: то, что он окончательно и навсегда — теперь уж точно — расстался с Тимом, или то, что он соврал Брайану и в какой-то степени предал его. У него был такой каламбур мыслей в голове, что он шел около двух часов по темной улице, не озираясь на местных бомжей и хулиганов, и не чувствовал ни усталости, ни страха. Иногда его ходьба была настолько быстрой, что Роджер почти переходил на бег, пытаясь скрыться от самого себя. С одной стороны, он чувствовал, что наконец освободился от ноши в виде Тима навсегда. Всю войну и даже после нее у Роджера было тягостное ощущение того, что их с Тимом отношения не закончены на все сто процентов, и он постоянно возвращался мыслями к Стаффелу. Он думал о нем днями, и Тим снился ему по ночам, и Роджер даже в Париж приехал по неизвестной ему причине, словно что-то манило его сюда, и хотя Тейлор не признался бы самому себе в этом, но он просто надеялся однажды встретить здесь Тима. С другой же стороны, в то время, как Роджеру это развязало руки, и дало четкое ощущение того, что, бросив Тима снова, он все сделал правильно, Тейлору было тошно от мысли о том, как сейчас страдал Стаффел. Роджер мог быть каким угодно, но только не мстительным, и никогда в жизни в трезвом уме не пожелал бы он боли и страданий Тиму — несмотря даже на то, какие мучения принес ему сам Стаффел. Картинки того, как Тим, старательно скрывавший свои эмоции для окружающих, заходил в дом, говорил родителям, что все в порядке и поднимался в свою комнату, падая в слезах на диван, вертелись у Роджера перед глазами, и он пытался подавить в себе режущее чувство вины перед Тимом. И все же Роджер знал точно: первая любовь не забывается, но возвращаться к прошлому не стоило; он знал точно: их отношения были бы обречены на провал, и такие люди, как они с Тимом, не смогли бы быть вместе. Так не лучше ли было закончить эту историю сейчас и забыть обо всем этом? Роджер остановился посреди улицы, почти ступая ногой на проезжую часть, и мыслено проговорил то, что он прощает Тима за все то, что он ему сделал. Он прощает и отпускает, и желает всего наилучшего. И, как бы там ни было, Тим подарил ему массу незабываемых моментов, рвущихся наружу чувств, заботы и любви, так что стоило оставить эти приятные воспоминания у себя в голове, а не вечно возвращаться к его проступкам и измене. Далее он снова вспомнил о Брайане и о тех словах лжи, что он ему сказал, и Роджер подумал о том, как сильно он не заслужил такого человека, как Мэй, и сколько еще боли он собирался ему причинить. Он представлял то, как расскажет Брайану о том, с кем он был этим вечером, и что никакой работе в пабе не существовало, и кем была забита его голова все это время, и перед глазами стояло грустное понимающие лицо Брайана. Он молча кивал и отходил в сторону, не желая показывать свою боль, которая все же застыла в глазах, что с еле видимым упреком смотрели в сторону Роджера. Какие бы сильные чувства у него не были по отношению к Мэю (что были самыми искренними и чистыми), они были ничтожны по сравнению с тем, что мог бы дать Роджер Брайану, развяжись он окончательно от отношений с Тимом. Нельзя было начинать что-то новое, пока старое еще пылало болью и воспоминаниями, и пока его история с Тимом не была подведена к логическому завершению, его история с Брайаном не могла начаться. Роджер знал, что другого выхода у него не было, и разговор со Стаффелом был необходимым; теперь же нужно было каким-то образом объяснить Брайану то, что он был с Мэйем не потому, что не получилось со Стаффелом, а потому, что так хотело его сердце. Роджер словно разрывался между двух огней, чувствуя вину перед Тимом и Брайаном. И если с первым все было ясно, и Роджер не желал возвращаться к этому вопросу никогда более, то со вторым все было туманно, так как Брайан легко мог бы сказать, что вся эта история со Стаффелом уже окончательно ему надоела, и что он больше не может это терпеть. Тейлору очень хотелось бы избежать самобичевания и собственных страданий, но, «прогуливаясь» вдоль парижских улиц, он стал думать о том, как несчастен он сам был. Только что он потерял одного близкого человека, перед этим обманув другого, а теперь мог еще и остаться совсем один — если этот другой вдруг не сможет жить с таким человеком, как Роджер, и его каждодневными выходками. Роджер сам рушил свою жизнь, совершая все новые и новые ошибки, обманывая себя и других. И ему вдруг стало так противно и так мерзко от самого себя за все те разы, когда он пытался бороться с этим желанием, — нет, скорее привычкой — врать, и в который раз проигрывал, снова и снова обманывая людей вокруг. Роджер просто не знал, как можно было сейчас смотреть Брайану в глаза, не знал, как можно было заснуть без мыслей о Тиме и о том, что произошло. Он остановился посреди пустой улицы и уперся рукой о ледяную стену дома, чувствуя себя совершенно разбитым. Тейлор протер ладонью глаза, с ужасом осознавая, что до конца «смены в пабе» оставалось еще часа четыре, и его голова была заполнена горькими воспоминаниями о Стаффеле и чувством вины перед Мэйем, который ждал его дома. На улице было холодно и сыро, его кожа покрылась мурашками, а в горле першило. Наверное, от количества выпитого алкоголя и выкуренных сигарет дышалось ему тяжело, и, в конце концов, Роджер решил присесть на бордюре около этого здания, которое с виду напоминало заброшку. От облегчения после разговора с Тимом не осталось почти ничего, и сознание стало подкидывать Роджеру новые и новые поводы пожалеть себя. Место было жутким, тихим и удручающим. Он молча сидел, думая о том, что некоторые окна в домах напротив были заколочены, а людей за прошедшие пятнадцать минут так и не было видно. Его, наверное, это все должно было порядком напугать, или хотя бы насторожить, но на деле, ему было все равно. Мысли приводили Тейлора к войне, к Тиму, к Брайану, к ублюдку-отцу и матери, что гнила в психушке в Лондоне, где он ее и оставил. То короткое время, что он жил здесь в одиночестве, Роджеру удавалось хотя бы иногда обо всем этом не думать. Алкоголь помогал, трава и колеса помогали, десятки незнакомых людей, начинавших с ним разговор, помогали своими дурацкими рассказами и выходками. Бесчисленные бары, клубы и достопримечательности Парижа помогали тоже. А потом приехал Брайан, и Роджер поклялся завязать. Не прошло и месяца, а он уже сходил с ума, почти не спал и едва ли не каждый день был на грани нервного срыва. Он любил Брайана, и Тима простил, и да, он был в какой-то степени рад тому, что они со Стаффелом поставили окончательную точку в отношениях, и с Мэйем ему было очень хорошо, но… Но при всем этом ему иногда просто не хотелось жить. У него была жизнь, свободная от войны, от насилия отца, от Тима, но все это и по сей день душило его. Роджера бросало из одной крайности в другую: в какой-то день он чувствовал себя почти счастливым, он был заинтересован людьми и событиями, а на следующее утро он просыпался с навязчивым желанием набить кому-то лицо или забыться, и не важно, каким методом. Он был потерян, он уже не знал и не понимал себя, и не мог контролировать свое настроение, поступки, мысли. Ради Брайана Роджер был готов стараться стать лучше, но вся энергия и желание куда-то идти — например, домой, где его ждали, — покинули его тело, и он бессильно всхлипнул, чувствуя, как по щекам катятся слезы.

***

Было плохо, так морально плохо, что он не знал, куда себя деть, и ноги сами привели его к дому, который выглядел, как притон. И когда какой-то отвратительного вида уличный барыга с эрозиями и язвами на теле подошел к Роджеру и стал угрожать на ломаном английском, мол либо он что-то покупает, либо — труп, Роджер молча достал из кармана несколько франков и протянул их мужчине. Мужчина в ответ дал ему пакетик с полуграммом метамфетамина, альтернативой которого был только героин, и скрылся за углом, пряча нож обратно во внутренний карман куртки. Уже через полчаса Тейлор ощущал себя самым счастливым человеком в мире, он любил всех и каждого, а паршивая музыка в клубе казалась ему, ну, просто невероятной. Он быстро двигался в ритм ударным, стоя в толпе у самой сцены, чувствуя невероятную легкость в каждом своем движении. Роджер подходил к людям, трещал о чем-то без умолку, даже умудрился за поцелуй одолжить косяк у какой-то девушки с ярко-рыжими волосами, а потом он снова танцевал, снова с кем-то разговаривал, вдруг каким-то образом вспоминая французские слова. И ему было так охренительно приятно и хорошо, как не было, наверное, целые годы. Роджер просто плыл по течению и абсолютно не помнил, как в конце концов, немного протрезвев, оказался в трамвае на другой части города, едущем в сторону их с Брайаном отеля.

***

Брайан смотрел в открытую перед собой книгу, которую купил на книжной выставке, и пытался прочесть одну страницу вот уже целый час. За окном дул непривычный для лета холодный ветер, проникая в комнату через открытое окно, и Брайан ежился от холода, однако на то, чтобы встать и закрыть балконную дверь, сил у него не было. Его глаза в который раз посмотрели на настенные часы, стрелка которых упрямо указывала на цифру пять, и как будто от этого его действия время могло поменяться. Начнем с того, что Брайан, не сумев от чего-то заснуть в десять вечера, решил дождаться Роджера; ему очень нравились их ночные разговоры — только во время них Роджер был по-настоящему искренним, — звездное небо и прохладный ветерок, от которого хотелось набросить легкую кофту. Он не знал точно, во сколько Тейлор собирался вернуться из паба, однако, насколько ему было известно, смена не могла длиться больше семи часов, так что, с учетом того, что на работу Роджер вышел в семь, то около двух часов ночи Тейлор должен был освободиться. Но если брать в учет то, что это был будний день, а не выходной, то обычные пабы закрывались намного раньше, так что дома Роджер мог быть уже и в двенадцать. В двенадцать он не появился. Брайан, спокойно читавший книгу, подумал о том, что, наверное, он просто задержался и скоро уже придет. В час ночи он не появился. Брайан, потиравший спину от постоянного сидения, сделал предположение, что раз этот паб был ирландским, быть может, у него был свой график работы, отличавшийся от французских заведений, и Роджера скоро отпустят домой. В два часа ночи он стал рассекать по комнате взад-вперед. В три часа ночи выглядывал из окна, вглядываясь в темноту улицы. В четыре волновался, не случилось ли что с Роджером. В пять без движения сидел на стуле со скошенными вниз глазами, пытаясь успокоить самого себя чтением. Брайан уже не раз пожалел, что не уточнил название паба, поэтому не мог пойти на поиски. Он понятия не имел даже, где территориально находился этот паб, так что бессмысленно было даже выходить из отеля: они еще и разминуться могли. Мэй раздраженно отложил книгу, снова вскакивая на ноги и выходя на балкон. Он не хотел паниковать раньше времени, ведь, как бы там ни было, Париж был европейским городом, и законы здесь почитали, однако Брайану также было известно, что ночной Париж не был самым безопасным местом на земле, и что Роджер с его умением находить приключения на ровном месте легко мог во что-то влипнуть; в общем, отгоняя от себя печальные мысли, он все больше погружался в состояние беспокойства и не мог найти себе места. Когда солнечные блеклые лучи стали пробираться сквозь шторы их комнаты, а на часах показало шесть, дверь отворилась одним резким движением, отскочив к стене и ударив ту с размаху. Брайан, покачивающийся на стуле, подскочил на месте и с волнительной радостью на лице застыл на месте, завидев силуэт Тейлора. — Родж! Господи, ты где так долго был? — спросил тот, быстрым шагом подойдя к Роджеру и обняв того за талию. Брайан сразу же ощутил неприятный запах алкоголя и почувствовал, как пошатнулся в его руках Роджер. Тот что-то пробормотал, весь подрагивающий, и когда Мэй отпустил его, вглядываясь в пьяное лицо Тейлора, он увидел его красные глаза с широкими зрачками и не моргающим взглядом. Роджер без слов опустился на мягкое кресло у стены и выпустил шляпу, что сжимал в руке, на пол; он прикрыл глаза, все также не издавая ни звука, и Брайан, который и до этого момента уже испытывал паническую тревогу, с еще большим ужасом уставился на Тейлора. — Родж? Что с тобой? Тебе плохо? — спросил он, присаживаясь на край кровати около Тейлора и накрыв своей рукой его ладонь. Рука Роджера плавно высвободилась, и он поднес ее к сердцу, тяжело дыша. Он продолжал сидеть с закрытыми глазами и молчать, и когда Брайан снова решил задать тот же самый вопрос, тот внезапно сказал: — Все нормально. Просто устал. Иди спать. — Роджер, на меня посмотри, — попросил Брайан, чувствуя, что волнение нарастало с каждой секундой. — От тебя пахнет алкоголем. Ты что, пил на работе? Ответом служило затяжное молчание, во время которого ни одна мышца на теле Роджера не дрогнула, и он сидел, словно прикованный к креслу, и только рвано дышал, будто ему не хватало воздуха. Брайан, у которого помимо волнения начинали еще закрадываться и подозрительные мысли, серьезным тоном сказал: — Ты так и будешь молчать? Я, кажется, задал тебе… — Да что такое, Брайан? — огрызнулся Роджер, распахнув глаза; его взгляд был таким холодным и раздраженным, словно Брайан сделал что-то не так, и Мэй, который вообще не понимал, что случилось, удивленно смотрел на бледное, как стена, лицо Роджера. — Ты мне что, мамочка? Отчитывать будешь? Голос его был таким же ледяным, как и взгляд, и он продолжал держать руку на сердце, явно не горя желанием рассказывать, что случилось. Но Брайан был не дураком и уже давно научился различать состояния Роджера, и когда что-то плохое происходило, это «что-то» буквально читалось в поведении Тейлора. Он внимательно смотрел в эти красные затуманенные глаза и подрагивающие движения Тейлора и спросил: — Ты курил что-то? — Господи, Мэй, довольно, я… — Я спросил, Роджер! Ты курил траву? Он выжидающе смотрел на Тейлора, прожигая того глазами, и почти не дышал. Еще ночью Брайан чувствовал на подсознательном уровне, что что-то стряслось, но ему и в голову придти не могло, что Роджер — Роджер, который клялся ему, что завязал с травой, с наркотиками, — похоже, накурился или, того хуже, принял что-то. Мэю хотелось встряхнуть это «тело», но он держал себя в руках и только яростно глядел в глаза Роджера. — Ты что, издеваешься надо мной? Ты курил или… — Да, блять, Брайан, я курил! Я курил траву! Я курил траву в одном из клубов, и я соврал тебе, что иду работать в паб, и был я, знаешь где? Я был у Тима, и он вернулся, и я его поцеловал! — закричал вдруг Роджер не своим голосом, подскочив на стуле; он сразу же дернулся, как от резкой боли, и схватился рукой за сердце, возвращаясь на мягкую подушку; больше он ничего не говорил, прикрыв глаза. Брайан замер на месте, с протянутой к Роджеру рукой — ему очень хотелось хоть как-то приблизиться к Тейлору и узнать, все ли было в порядке, — но сейчас он сидел в этой нелепой позе, пытаясь сделать хоть один вдох. Его пальцы обхватили рукоятку кресла Роджера, которое он так любил, и Брайан тихо спросил: — Ты что?.. На большее сил у него не хватило. Огромными бездонными глазами таращился он на Тейлора, лицо которого оставалось безразличным и отчужденным, словно тот летал где-то в другом мире, и не понимал, как после сказанных слов Роджер мог оставаться таким… таким отстраненным, словно не было у него никаких чувств вовсе. — Я просто… ты виделся с Тимом? — голос его звучал так жалко, что Брайан даже смутился этому факту, а Роджер раздраженно посмотрел на него, сплетая пальцы рук на животе. — Я же сказал, что да. Не заставляй меня повторять. Слова Брайана были такими громкими и выводящими из себя, а мелкий дождь за окном выбивал этот монотонный оглушающий ритм, что это поднимало такую бурю злости и негодования в Роджере, что ему хотелось сорваться с этого места и закрыть это чертово окно и запихнуть тряпку в рот Брайану, чтобы он хотя бы пару минут помолчал. Голова болела так, словно черепная коробка готова была расколоться; сердце кололо вот уже добрых полчаса, и ему было довольно трудно дышать; ему хотелось сделать хотя бы пару шагов, чтобы попытаться убрать онемение ног, однако сил не было совершенно никаких, и все, что он мог делать, — это смотреть в одну точку и стараться совладать со спутанными мыслями, которые лихорадочно вертелись у него в голове. Роджер даже не был уверен, что именно спросил у него Брайан, и что именно он ответил, так что когда Мэй, лицо которого исказилось в гримасе боли, вдруг резко встал на ноги и отошел к окну, Тейлор совершенно не понял, почему это произошло, и только где-то в глубине сознания ему ответили, что было это из-за новости о Тиме. Чувство вины перед Брайаном рассеялось с первым приемом мета, так что сейчас Роджер, прикованный к этому креслу на ближайшие пару часов, абсолютно не думал о том, чем обернутся ему эти слова, и как это утро могло закончиться. Дрожащие пальцы Мэя зацепили штору, и он чуть отдернул ее в сторону, смотря на восходящее солнце; виднелось оно вдалеке, через прозрачную стену дождя. Сознание Брайан было ясным, и он прекрасно слышал каждое слово Роджера, от начала и до конца. То есть, Тейлор обманул его, что идет на работу, когда, на самом же деле, у него была назначена встреча с Тимом, и они, видимо, вместе пошли в клуб, где Роджер покурил. До ужаса больно было осознавать все это, и Брайан не находил ни одного оправдания для поступка Роджера: начиная от вранья и заканчивая тем, что он курил траву вместе со Стаффелом. Он тяжелым взглядом посмотрел на Тейлора, приход которого еще десять минут назад ждал, как собачонка у двери, и сказал: — Я рад, что Тим жив. Тейлор, как и предполагалось, ничего на это не ответил. Он рассматривал глубокие трещины, что волнами расходились по потолку; Роджера трусило, словно в ознобе, и его бросало то в жар, то в холод; он все никак не мог унять дерганные движения, которые происходили не по его воле. — Я думаю, — он запнулся, — я думаю, мне лучше уехать, — нарушил Брайан тишину, которая длилась около пяти минут в течении которых он неотрывно смотрел на деревья, что образовывали маленький лес; отсюда ему виднелось также озеро, в котором они с Роджером однажды купались, и это воспоминание укололо Мэя в самое сердце. — Наверное, успею купить билеты на послезавтра. Тейлору в один момент показалось, что волна на потолке резко преломилась и побежала в другом направлении, и он дернулся, испуганно проследив за ней; трещины оставались на своих местах, не имея возможности двигаться. Роджеру показалось, что он ответил Брайану сразу, хотя прошло уже довольно много времени. — Куда? И добавил: — Никуда ты не поедешь, куда бы ты там ни собрался. Я так решил. Брайан чуть ли не рассмеялся от этой фразы, хотя смех этот был бы ядовитым, и он вцепился в эту жалкую штору еще сильнее, боясь упасть. Ему казалось, что его ноги разом потеряли способность держать его прямо, и Брайану, помимо этого, хотелось прокашляться, словно он страдал приступами астмы. — Я не понимаю, кто ты мне, чтобы решать, куда мне ехать, а куда нет, — сказал Брайан сухо, мельком глянув на Роджера, который все также отсутствующе смотрел на потолок и не производил впечатление человека, который хоть о чем-то сожалел или переживал. Это его поведение ранило посильнее даже той новости, что Роджер виделся с Тимом, и что у них… что у них был поцелуй — и это как минимум. Брайана буквально мутило, и он не знал, что держало его в этой комнате: у него было дикое желание сбежать отсюда, сразу же собрав все свои вещи, чтобы больше никогда не видеться с Роджером. Он знал, что это «желание» было временным, и что уже завтра ему захотелось бы во всем разобраться и узнать, что же все-таки произошло, однако сейчас больно было настолько, что не хотелось уже и слушать. Раздражение отобразилось на лице Роджера, и он громко проговорил: — Кто я? Не делай из меня идиота. Я прекрасно знаю, кто Я тебе, так что оставь свои обиды при себе. Я не собираюсь их слушать! За окном наклонилось дерево под сильными потоками ветра, и Брайан чуть ли не крикнул: — Я не потерплю такого к себе отношения! Ты не в адеквате, Роджер, если говоришь мне все эти вещи! Я не имею ни малейшего желания выслушивать от тебя все то дерьмо, что ты сегодня сделал, — выпалил он на одном дыхании, пытаясь не обращать внимания на сбившиеся дыхание и тупую боль в районе сердца и живота. — Я уже все понял, Роджер. Я уже все прекрасно понял. — Да блять… — прошипел Роджер, схватившись рукой за голову, — ты можешь так не голосить? Мне здесь, вообще-то… — Да мне плевать, как тебе здесь! Ты хотя бы подумал, как мне, Роджер? Из глаз Брайана покатились слезы, и голос дрогнул, как бы сильно он ни хотел скрыть свое волнение и боль, которые за секунду растеклись по всему телу и сжали внутренности. — Хотя куда тебе? Тебе же на меня насрать! Ты же позвал меня сюда, чтобы развлечься, пока твой Тим непонятно где! Я знаю, Роджер, я все о тебе знаю! Брайан в два шага пересек их маленькую комнату и буквально навис над дрожащим — но явно не от его слов — Роджером, который только вопросительно смотрел на него в ответ, морщась от головной боли. — Тебе тяжело, Роджер. Я знаю. Тебе хуже всех. У тебя всегда куча проблем, и справляешься ты с ними, надо сказать, неважно. Я всегда тебе сочувствовал, всегда! Но сегодня ты перешел все границы дозволенного! Я на многое глаза закрываю, но я терпеть не могу, когда меня обманывают и предают, Роджер, — прорычал он, его руки дрожали от злости, а лицо было пунцовым. — Я тут всего две недели. Две гребанных недели, а ты уже успел залить мне в уши про то, как я тебе здесь нужен. А потом появился Тим, и ты как-то быстро забил на всю ту ересь, которой так сладко меня кормил! И вдруг Брайан залез рукой во внутренний карман куртки Роджера до того, как тот успел что-либо понять. Его трясло от переполнявших чувств, и Мэй отрешенно посмотрел на свою ладонь, в которой было минимум несколько грамм марихуаны и небольшой пакетик с каким-то белым кристаллообразным порошком. Его глаза округлились, и Брайан отпрянул назад, словно получил ножом в грудь, а сердце пропустило удар. Все поведение Роджера встало на свои места. — Что за хрень ты там купил? — выдохнул Брайан, не в силах поверить в то, что он видел в своей раскрытой ладони. — Что это за хрень? Отвечай, мать твою! Роджер убрал руку от головы и, тяжело вздохнув, предположил, что эта ночь будет бесконечной. Мир имел какие-то особо яркие краски, и самой яркой из них, почти алого цвета, был Брайан, голос которого волнами исходил от него и ударялся о Роджера. Ему хотелось скрыться от всех этих цветов и звуков, и ощущений, но бежать было некуда. — Кто тебе разрешил лазить по моим карманам? — поинтересовался Роджер, с упреком и вновь нарастающим раздражением глядя на Брайана. — Ты мне не мамочка — еще раз тебе говорю, — чтобы отчитывать. Усмири свой пыл, дорогой, — выплюнул Роджер эти слова, закатывая глаза, — какое тебе дело? Роджер приподнялся, чертыхнувшись. Сказал: — Метамфетамин это, — и выхватил пакетики. — Я не собираюсь тебя отчитывать, ты правильно отметил, я тебе не мамочка. Я вообще тебе никто, — с болью и смешком подметил Брайан, которого шатало, словно от алкогольного опьянения. — Я завтра выхожу за эту дверь, собираю вещи и еду обратно в Лондон, — продолжил он, все еще находясь в каком-то оцепенении. — А ты можешь в мире и спокойствии продолжать себя убивать. Я наслышан об этой штуке, пару месяцев, и ты успешно справишься с целью. — Да пожалуйста, — сказал Роджер, швыряя пакетик с остатками мета через всю комнату. Дрожащими пальцами он открыл уцелевший пакетик с марихуаной и быстро скрутил ее, высыпав траву на папиросную бумагу, хотя пальцы его подрагивали, и он немного рассыпал на пол. — Уезжай, куда и когда хочешь. Брайан стоял в тишине, отстраненно наблюдая за тем, как Роджер скручивал косяк. Его глаза защипало, и он отвернулся в сторону, стараясь выровнять сбившееся дыхание. Последнее, чего он хотел, так это расплакаться, как девчонка, впервые за долгие месяцы выплескивая все, что накопилось внутри. Роджер безразлично окинул Брайана взглядом и откинул голову назад, затягиваясь; он снова смотрел на потолок, который неровными линиями «плыл» и выходил за пределы комнаты, и ему стало интересно, куда шел этот потолок, и имел ли он конец. Роджер подумал о том, что все имело конец. — Я как раз хотел сдохнуть. Сердце Брайана разрывалось на части: вынести эту последнюю фразу было почти невозможно — ровно так же, как и заявление о том, что Тейлор соврал ему, и что виделся с Тимом. Брайан метался, совершенно запутавшись в собственных чувствах. Желание уехать отсюда в этот же момент было таким сильным, что он еле противился ему; признание Роджера так сильно его ранило, что Брайан не знал, как скоро он сможет отойти от этой боли — и сможет ли когда-нибудь вообще. Он думал о том, чтобы оставить Роджера вместе с Тимом с багажом проблем, и пусть они вдвоем — со своей любовью — разбираются сами. Однако же, любовь Брайана была такой сильной и не требовала взаимности, потому что появилась без нее, что Мэй, который неотрывно смотрел на Тейлора, не мог вынести того ужаса, что с собой творил Роджер. Он верил в его клятвы бросить всю эту дрянь, но видел, что у Тейлора это абсолютно не получалось, и что Стаффел всему этому только способствовал. Также он знал, как заканчивали люди, регулярно сидевшие на наркотиках, и как бы больно Брайану ни было, тяжелее всего ему было бы видеть загнивающего Роджера, что утопал в этом болоте. — Роджер, пожалуйста… Он присел рядом с ним на кровать, обдумывая то, что будет сказано дальше. Злость никуда не исчезла, и ему все также хотелось разрыдаться от того, как поступил с ним Тейлор, однако вместе с ней у Брайана в груди росло чувство ужаса от того факта, что для Роджера его собственная жизнь не имела никакой ценности. — Я этого не хочу. Не хочу, чтобы ты себя гробил, — сказал он тихо, почти умоляюще, смотря пустым взглядом в стену напротив себя. — Почему ты делаешь это с собой? — Брайан перевел мрачный взгляд на парня, которого потряхивало, словно от лихорадки, и который рассматривал что-то наверху с таким видом, словно читал книгу. Роджер молчал. Он несколько минут смотрел на проплывающий над его головой потолок и с промежутком в минуту-две делал очередную затяжку. Марихуана уже нихрена не расслабляла и не делала его мысли «чище» и «воздушнее»; действие метамфетамина все еще долбило ему мозг, и Роджеру то хотелось оббежать пять километров вокруг хостела, то хотелось поплыть вместе с потолком, то он вдруг злился на Брайана, то вдруг ему становилось все равно. — Почему я делаю это с собой? — он усмехнулся, опустил голову и насмешливым взглядом посмотрел на Брайана. — А чего это ты вдруг решил поинтересоваться причиной? Тебе же, вроде, выезжать послезавтра. Лучше вещи начни собирать, а то на самолет еще, Боже упаси, опоздаешь, — и перевел взгляд на окно, за которым были видны одиноко стоящие деревья и мелкие капли продолжительного дождя. — Роджер, да как ты можешь так говорить… — прошептал Брайан, грузно садясь на кровать: у него не было сил, чтобы держать себя на ногах. — Ты обманул меня и был с Тимом в то время, как я трясся здесь, переживая за тебя. А теперь еще и… эти наркотики, Роджер. Взгляд Роджера упал на Брайана, и он тяжело вздохнул, словно раздумывая над тем, что ответить на все это. Спустя минутное молчание он сказал: — Да, Брайан, я тебя действительно обманул. Я получил приглашение на ужин от матери Тима, которая не сказала мне, что он вернулся из Афганистана. Я соврал тебе, потому что хотел поддержать ее и отца Тима, и знал, что после этой встречи захочу побыть один. Он затянулся, пустыми глазами смотря на измученное лицо Брайана. В комнате вдруг стало так тихо, когда Мэй не кричал, но в голове все также стучали палками и били по барабанам, и скручивали мозги, и Роджеру хотелось сжать голову до таких размеров, пока она не разломится, чтобы больше не чувствовать боли. — Я купил конфеты и пришел в их дом, в котором, по иронии судьбы, оказался Тим, как ты уже понял. Я не знал, что мне делать, и меня бросало в стороны от радости, что он жив, и от смятения, о чем разговаривать и как себя вести. Роджер снова отклонился на стуле, положив голову на спинку стула; слова давались ему с огромным трудом, и он прилагал большие усилия, чтобы связно их говорить, хотя делал это он очень медленно. — Разговор с ним не удался. Когда я уже уходил, Тим спросил, люблю ли я его, и я сказал: «Да». И потом я поцеловал его. Я поцеловал его на прощание и сказал, что никогда не буду с ним, — закончил он ровным голосом и прикрыл глаза: сердце все еще колотилось, как бешеное, и появилось дикое желание вырвать его нахрен. — Я люблю его, но нужен мне не он. — Родж… — рука Брайана нежно коснулась его ладони, и Мэй опустился на колени перед Роджером, положив голову на его ноги. — Прости, я же не знал этого. Прости за то, что я накричал на тебя за Тима, ладно? — прошептал он, смотря в стеклянные голубые глаза Тейлора с такой болью и переживанием, что Роджер лишь вяло на это кивнул. — Проехали. Брайан чувствовал себя до жути нелепо. Да, Роджер страдал зависимостью от наркотиков, да, он был эгоистичным, вспыльчивым, скрытным и любил возвращаться к прошлому. Однако как мог Брайан сомневаться в преданности Тейлора, который сам столько времени мучился от предательства, и который ни разу не дал настоящего повода усомниться в себе? Конечно, Брайану было жутко обидно, что Тим никак не покидал голову Роджера, и что он все еще так много для него значил, однако разве он сам быстро отошел от отношений со своей девушкой, которые длились несколько лет? И разве то, что Роджер отказал Тиму во второй раз, несмотря на то, что они встретились после столь долгой разлуки, и чувства могли обостриться, не было доказательством всего? Брайан сглотнул ком в горле, пытаясь звучать как можно мягче, чтобы не разозлить Роджера еще больше, и спросил: — Но зачем ты пробовал это? Зачем тебе метамфетамин? — Потому что я чертов наркоман. Когда происходит такая дрянь, меня словно всего ломает, и какие-то сильные руки тянут меня в те места, где есть трава и есть наркота. А дальше я пробуждаюсь, словно после сна, уже накуренный или в «бед трипе». Они некоторое время сидели в полной тишине. Руки Брайана гладили Роджера по белым штанам, и Мэй лежал на его ногах, прижимаясь щекой к жесткой ткани. Через какое-то время пальцы Тейлора съехали вниз, и Роджер, впервые за все это утро посмотрев на Брайана с каким-то теплом, погладил того по кудрявым волосам. — А ты мог бы и не приехать, — прошептал Роджер одними губами.

***

Роджер лежал на полу — перейти на кровать он категорически отказался, взболтнув какой-то бред о том, что для спины полезно лежать на твердом. Одной рукой он держался за сердце — хотя болело оно уже слабо, — а другой рукой сжимал холодную бутылку воды. Потолок уже не плыл, и энергия окончательно закончилась, уступая место какому-то бесконечному отчаянию и упадку сил. Роджеру было тяжело даже пальцем пошевелить, и он молча лежал на твердом пыльном полу, устремив свой взгляд наверх. Хотя у него и было состояние, как будто из него выжали все соки, спать ему не хотелось. В голове круговоротом вертелись тяжелые мысли, и он никак не мог от них отвязаться, будто это была вовсе и не его голова. Глаза Брайана слипались, ему приходилось то и дело выходить в ванную и умываться холодной водой, чтобы придать себе хоть какую-то бодрость. Он все думал, как можно было облегчить состояние Роджера, у которого начались ужасные последствия приема наркотиков. Все взятые с собой лекарства абсолютно не подходили под эту ситуацию, и он не знал, что можно было сделать. — Может, мне сходить в аптеку? — спросил он тихо, присаживаясь на край кровати и смотря на лицо Роджера. — Я могу купить какой-то сорбент, но я не знаю, поможет ли это тебе, — сказал он обеспокоено. Брайан и представить не мог, через что сейчас проходил Роджер, так как никогда не сталкивался с подобным. Мэй знал, что героинщиков, например, закрывали в комнате до того момента, пока организм не очистится от наркотика, но как это работало с метамфетамином? Пробуждалось ли в них дикое желание снова принять наркотики, как долго длился абстинентный синдром? Можно ли было справиться без помощи специалистов? Голос Брайана звучал, как из трубы, и Роджеру пришлось напрячь каждый мускул своего тела, чтобы расслышать его слова, затем переосмыслить их, в конце концов, и ответить: — Нет. Не поможет. Помимо слабой боли в сердце, у Роджера как будто вскрывали желудок: было сильное жжение в районе печени, и его рука уронила бутылку и переместилась куда-то на живот. Роджер думал обо всем сразу, но не мог ухватиться ни за одну мысль и вообще иногда забывал, где он находится. Ему было хорошо на полу, затем ему становилось тошно и жарко, и холодно одновременно, и его лихорадило, и ему хотелось проблеваться. — Пора покурить, — резко сказал Роджер ровным голосом и, даже не придерживаясь руками за стул, прямо сел. В голову после этого, конечно, как будто пулей выстрелили, но Тейлор мутным взглядом посмотрел на Брайана и сказал: — Где? — Марихуана или сигареты? — спросил Брайан глухим голосом. Роджер взглянул на него, как на идиота. Лицо Тейлора не выражало никаких эмоций, за исключением разве что изогнутых книзу губ и подрагивающего глаза. — Марихуана. В то время, пока Брайан искал по комнате пакет с марихуаной, которую Роджер тоже успешно куда-то бросил, Тейлор продолжал молча сидеть на полу, придерживая голову рукой. Перед глазами расходились круги, мебель смешивалась со стенами, которые плыли в бесконечном водовороте и захватывали его самого. — Скрути, — коротко сказал Роджер, когда Брайан присел перед ним с пакетиком, в котором беспорядочно лежала трава. — Я не умею, — сказал Брайан, смотря на папиросную бумагу, которая лежала справа от него и пакет с травой, который он с трудом нашел где-то возле тумбочки. Голос Брайана ударил Роджера по голове, и он поморщился, вскидывая руку, как будто хотел отодвинуться подальше от громкого голоса. — Тише. — Но могу попробовать, — добавил он, высыпая содержимое пакета на бумагу. — Просто свернуть конусом?.. Брайан не успел договорить, как Роджер, разлепив глаза, выхватил из его рук пакет с марихуаной и папиросную бумагу. Он не чувствовал, как дрожали его руки, поэтому крайне удивился, когда спустя пару секунд вся трава оказалась на полу, и он сидел с пустой бумагой, «свернутой конусом». Роджер молча таращился на траву, что валялась перед ним, и попробовал затянуться «голым» косяком. — Да блять… — прошипел он и с такой же ровной спиной опустился на пол снова. Часы шли бесконечно долго. Роджеру казалось, что начался уже третий день его мучений, хотя прошло всего несколько часов с того момента, как он неудачно скрутил косяк. Стрелка часов словно специально двигалась невозможно медленно и как будто бы назло ему подолгу замирала около одной цифры. Психологическое состояние Роджера с каждым щелчком часов все ухудшалось, и возникали мысли о смерти. Его тошнило, скручивало, выворачивало все органы; его голову били тяжелыми камнями, и его самого бросали на пол; стены сужались и сковывали его, оставляя лишь метр на метр свободного пространства, где он лежал, скрутившись и поджав ноги под себя, чтобы уместиться в этой комнате; его сердце болело, и по телу проходили судороги, и не хватало воздуха, и было желание снова взять метамфетамин. Иногда это желание было настолько сильным, что ему хотелось заорать на всю комнату, чтобы Мэй в ту же секунду исполнил его просьбу, но у Роджера не хватало никаких сил, чтобы сделать это. Его разум был в непроглядном тумане, и ни за одну мысль уцепиться не получалось, хотя при этом глаза не могли сомкнуться даже на минуту: спать совершенно не хотелось. Когда Брайан сонно разлепил глаза, за окном уже во всю светило солнце, и в комнате даже для него было слишком душно; и намека на ветерок не было. Он тут же вскочил с кровати, понимая, что уснул сидя, и начал судорожно осматривать комнату, немного успокоившись, заметив силуэт Роджера в кресле с пачкой орехов в руке. Он молча смотрел в маленькую картину перед собой и даже не шелохнулся, когда Мэй встал. — Черт, прости, — его голос звучал очень хрипло и резко, и Брайан прочистил горло. — Ты как? — Отлично. Собираюсь совершить пробежку, присоединишься? — Очень смешно, — ответил Брайан, нащупывая в кармане куртки сигареты. Он чувствовал себя просто смертельно уставшим, но жаловаться на самочувствие было бы глупо, находясь рядом с Роджером, на котором просто лица не было. — Я не знаю, удачное ли время для этого разговора, но я все равно рано или поздно его заведу, — начал Брайан спустя пару минут, не видя смысла в том, чтобы тянуть резину. Казалось, Роджеру физически уже было лучше, и он был в состоянии переварить то, что говорил ему Мэй. — Ты же понимаешь, что с этим надо что-то делать? Роджер закатил глаза, издав мученический стон, и поднял голову, чтобы лучше видеть Брайана. У него не было ни малейшего желания обсуждать сейчас что-либо, а особенно такие вещи, как «надо что-то делать». Он и сам прекрасно понимал, что «надо что-то делать», но совершенно не знал, как. В том состоянии, что он находился сейчас, он еще больше «не знал, как», так что из этого разговора вряд ли вышло бы что-то разумное, но, видя уставшее лицо Мэя, который не заслужил психов Роджера, он ответил: — Знаю, Брайан. Но это не так просто, как ты себе можешь представить. — Я вообще не думаю, что это просто, — отрезал он. Он был уверен в том, что самостоятельно с наркотиков Роджер вряд ли слезет, даже если Брайан будет круглосуточно за ним ходить и заставлять писать в баночку каждые две недели. Это так не решалось, и Тейлору явно требовалась профессиональная помощь. — Если я скажу, что тебе надо пойти в клинику, ты меня пошлешь, да? — Брайан подкурил сигарету и затянулся, рассматривая свои заляпанные грязью кроссовки, что валялись у входа в номер. — Да, — без раздумий ответил Роджер. Кроме того, что он моргал ресницами и переодически отвечал Брайану, ни одна мышца его тела не была задействована. Было ощущение, словно в район живота положили тяжелый булыжник, который невозможно было сместить с себя, и Роджер сидел, пригвозжденный к стулу, не в силах даже рукой махнуть. По правде говоря, ему бы очень хотелось поднять хотя бы одну руку: отмахнуться от черных точек перед глазами, которые мешали Роджеру сфокусироваться на лице Брайана; и отмахнуться от мыслей, которые с каждым часом становились только хуже и хуже. — Ты сам-то хочешь бросить? Брайан курил. Роджеру казалось, что если Мэй еще раз выдохнет дым в его сторону, его тут же стошнит. Роджер тяжело вздохнул, проклиная вчерашний вечер и свою неосторожность, при которой он принял метамфетамин, а затем вернулся в их гостиницу. — Хочу, Брай, — устало ответил Роджер, которому казалось, что разговор начинал ходить по кругу, — но это не так просто. Я уже пробовал. Брайан вздохнул, ожидая чего-то подобного от их разговора. Черт, конечно же, он понимал, что слезть с наркотиков очень сложно, особенно если это все вытекало из прошлого, однако… разве можно было променять свою жизнь на все это? — Ничего не получится, пока ты не уберешь проблему изнутри, — ответил Мэй, замечая, что последняя в его пачке сигарета уже почти догорела. Он вспомнил, что, когда он только приехал в Париж, уже тогда Роджер курил траву, как минимум. — Ты снова начал принимать из-за отца? Из-за атак? — спросил он аккуратно, боясь затрагивать эту тему. Роджер посмотрел на свои ботинки. Откуда-то нашел в себе силы на монотонное постукивание ногой по полу. Он бы легко мог соврать Брайану и сказать, что основной причиной его возвращения к наркотикам был отец, но Роджеру уже самому настолько осточертела его бесконечная ложь, что он, прижав руку к животу, пытаясь этим хотя бы немного унять боль, сказал: — Когда я уехал из Лондона, помимо всех остальных причин, я боялся, что снова вернусь к наркотикам. Лондон, знаешь… носит в себе столько воспоминаний, что, находясь там, от них может быть трудно отказаться, — говорил Роджер очень медленно, растягивая каждое слово, но он хотя бы мог это делать, даже с учетом спутанных мыслей в голове. — Когда я был в Истборне, я нашел успокоение в природе. Даже одинокий маяк меня успокаивал. Когда я попал в город, полный возможностей… — Роджер пожал плечами, вспоминая, как впервые переступил паб Парижа, откуда все и началось, — то сорвался. Я думал, что после отдыха умом и телом в Истборне, я, как бы, «излечился», но это было бы слишком легко. Он снова тяжело выдохнул и потер переносицу пальцами. Он не хотел врать, но и не хотел говорить всю правду, и говорил какие-то части от нее, пытаясь составить в своей голове хотя бы какую-то последовательность собственных действий и событий. — Отец здесь не главная причина, хотя он изрядно поебал меня еще с самого детства. Я думаю… думаю, война сыграла свою роль. — Не хочешь об этом говорить? — спросил Мэй тихо. Для него самого эта тема была очень болезненной: он до сих пор иногда кричал во сне, шарахался от резких звуков и с опаской поглядывал на простых людей. Война сделала его жестче, а еще она сделала его одиноким. Но Брайан был уверен, что время лечит и, в отличии от Роджера, жить он хотел. У него были планы и желания, которых он намеревался достичь своими усилиями. Роджер вопросительно на него посмотрел, наконец отложив пачку соленых орехов на кровать, съев всего пару штук из них. — Зачем? Не мне одному досталось на войне, многие уже мертвы, многие стали инвалидами, у многих пропали сыновья и братья. Мне не хуже других. — Да, но от того, что у кого-то сломана рука, твоя собственная меньше болеть не станет, — сказал он спокойно. — Просто ты очень закрытый, — добавил Брайан, немного подумав. — Мне кажется, это частично причина твоих панических атак. Я знаю, что трудно говорить о том, что чувствуешь, и я не психолог, но… — Мэю было трудно выразить словами то, что он хотел сказать, особенно беря в учет тот факт, что он сам никогда подобного не переживал и не знал, какого это. — Твое прошлое тебя ко дну тянет, и ты не видишь решения проблемы, но, может, все проще, чем кажется. Роджер слабо усмехнулся — кстати, впервые с того времени, как он вернулся в отель. Брайан был таким славным, но каким-то по-детски невинным, что ли, даже несмотря на тот факт, что он прошел войну. Ничего проще быть не могло, и Роджер знал это. — Мое прошлое сделало меня таким, каким я являюсь сейчас. Моя жизнь хоть и имеет светлые моменты, — Роджер посмотрел на Брайана, помолчав, — но… по сути говоря, состоит она из дерьма. Роджер и не думал делать из себя мученика и обсуждать свои бесконечные проблемы, но, как бы он ни хотел «погеройствовать», против метамфетамина не пойдешь. Все то время, что Брайан спал, и пока они разговаривали, Роджер думал примерно о том, что сказал только что Мэю. Его посещали исключительно депрессивные мысли, и Роджер — в чем он не признался бы Брайану, — сидя на мягком кресле, не раз за эту ночь задумался о том, в чем был его смысл жизни, и не стоило ли это уже, в конце концов, прекратить? — Не знаю, как мне поможет то, что я начну жаловаться. Но если ты так считаешь… — недоверчиво проговорил Роджер, у которого на лице читалось презрение ко всей ситуации, в которой он опять должен был казаться слабым человеком. — Я чувствую, что… Роджер задумался. Задумался о том, что же он на самом деле чувствовал, что его задевало, и почему он из года в год возвращался к наркотикам. В том состоянии, что он сейчас пребывал, порой очень сильно хотелось вскрыть вены и пожалеть себя, но Тейлор отрешенно подумал о том, что никогда, по сути, не пытался на сто процентов понять себя, а тем более, позволить кому-то другому понять его. — Ну, война повлияла на меня, — тупо повторил он и снова посмотрел на Брайана, не особо понимая, что говорить дальше. Он зашел со стороны. — Думаю, мне было тяжело в лазарете, и может быть, это сказалось на психике: ко мне вернулись атаки именно в тот момент. Ну… — он прокашлялся, чувствуя себя на приеме у психолога, когда говоришь о каких-то мелочах, потому что о чем-то серьезном говорить было бы слишком больно, — на фронте стало еще хуже. Надо было все время бегать под пулями, тащить тела солдат. Он замолчал. — Вот, что я думаю, — закончил Роджер. — Да, война и меня поменяла, — Брайан кивнул, вспоминая те моменты, когда, будучи в Афганистане, он полностью отключал чувства, не думая о том, сколько людей погибало из-за оружия, что он своими руками спроектировал. — Я тебе рассказывал, что ближе к весне меня сделали инженером? — задал он риторический вопрос, чувствуя, как в горле появился ком. Брайан считал, что это было неправильно по отношению к Роджеру — заставлять его раскрывать свою душу в то время, как он сам никому не рассказывал о том, что терзало его самого. — Военным инженером, я имею ввиду. Поэтому нас тогда и высвободили из той афганской базы, наша команда имела ценность для армии. Не думаю, что они рассказали тебе и остальным медикам подробности той ситуации, — Брайан замолчал, переведя взгляд в окно. Слова застревали где-то на половине пути, и ему приходилось выдавливать их из себя. — Сначала может показаться, что изобретать оружие легче и явно безопасней, чем быть рядовым солдатом… Но, Роджер, — Мэй втянул ртом воздух, которого в один момент оказалось слишком мало, — я стольких убил. Сотни человек. Это все было осознанно. Я мог не соглашаться, но слишком сильно трясся за свою жизнь. Я с тех пор спать по ночам не могу, все думаю, сколько гражданских погибло из-за того, что я струсил, — Брайан замолчал, опустив взгляд, он боялся посмотреть на Роджера. — Я никому этого не рассказывал. Но если я хочу, чтобы ты был до конца честен со мной, то я должен быть честен с тобой, — Мэй знал, что Роджер ходил по поверхности, рассказывая ему очевидные вещи, но он до сих пор так и не сказал ничего конкретного. Брайан на собственной шкуре знал, как тяжело это было сделать, и он надеялся, что его откровение не было напрасным. Роджер молча сидел и внимательно смотрел на Брайана. Впервые за эту ночь у Тейлора как будто прояснилось в голове на пару минут, пока Брайан рассказывал все эти вещи, и Роджер слушал его, не упуская ни одного слова. Про сердце Роджера уже было сказано несколько раз, но именно сейчас он почувствовал, что там словно защемило что-то. С того времени, как Брайана «выписали» из больничного крыла, в котором Роджер ухаживал за ним и постоянно думал, что же пришлось пережить Брайану, и каким сильным человеком он оставался, все как будто поменялось. Как будто бы Роджер стал принимать смелость и проблемы Брайана, как должное, и совсем забыл о том, что Мэю приходилось не лучше. — Ты не струсил, — сказал Роджер, и его голос вдруг смягчился. Он с сожалением смотрел на Брайана и хотел доказать ему в который раз, что у Мэя просто не было выбора, но… он думал, что Брайан все равно останется при своем. Он все равно всегда будет корить себя за убитых людей и всегда будет думать, что выбор был. — Брай, — позвал он, пока Мэй смотрел в пол. Роджера раздражало, в каком положении он сам сидел, и как глупо опять он выглядел, но ничего с этим поделать не мог. — Брайан, посмотри на меня. Когда Мэй повернулся в его сторону, Роджер продолжил: — Ты не сделал ничего плохого. И подумай, — добавил он, — если бы ты не пытался спастись, то тебя убили бы. А если бы тебя убили, то кто спасал бы меня сейчас? Брайан глухо рассмеялся и поднял блестящие глаза на Роджера. — Может, ты прав, — сказал он без уверенности в голосе, считая, что если судить трезвой головой, то ни его жизнь, ни жизнь Роджера не стоила стольких смертей. — Но я все равно считаю, что мог бы не делать этого. Я бы тоже убивал, но хотя бы не прятался за громким званием, которое, по сути, ничего и не меняло. И я бы не убил стольких людей, — сказал Брайан негромко, чувствуя, что постепенно дышать становилось легче, а его руки почти перестали подрагивать. — Но единственное, о чем я не жалею, так это то, что я оказался на базе, где был ты. Что им удалось оттуда забрать и тебя. Роджер перевел взгляд на окно, за которым уже давно стоял жаркий день, и он мог получше рассмотреть все те же одинокие деревья и тропинку, по которой они обычно ходили. Да уж. Роджер даже и не знал, жалел он о том, что Брайан попал на одну с ним базу, или нет. После его появления все стало еще хуже, чем было, и до того момента, как британское войско их забрало, Роджер уже давно успел попрощаться со своей жизнью. База была для него самым слабым звеном за все время, что шла война. С ним никогда не происходили те вещи, что произошли там, и Роджер никогда не был так близок к желанию убить себя, как тогда. Он прокашлялся. — Было бы… весьма плохо, если бы тогда нас не забрали оттуда, — Роджер посмотрел на Брайана долгим глубоким взглядом. — Что ты имеешь ввиду? — спросил Брайан, не до конца понимая, о чем именно говорил Роджер. Тейлор поерзал на стуле. Совсем не кстати были такие разговоры сейчас, когда у него и так в голове стояла сплошная мгла. Он пытался уйти от главной темы, как только мог, но Брайан как будто специально все к ней сводил. Роджер поджал губы и, отведя глаза от Брайана, монотонно сказал: — Афганские ребята очень серьезные, знаешь. — Тебя пытали? — спросил Брайан, чувствуя, как что-то внутри него обрывается. Было видно, как трудно Роджеру вести этот разговор, и Мэй даже задумался, а стоило ли ему вообще так настойчиво вытягивать из него эту тему. Роджер закрыл глаза. Брайан не видел — да, в общем-то, никто не видел и не знал то, что Роджер так старательно скрывал. Отец еще с детства приучил его, что жалость — это плохо, а быть жалким — еще хуже. Но сейчас ему уже было все равно, и пошел его отец к чертям. Это было трудно, почти физически больно, но Роджер вначале снял куртку, в которой продолжал сидеть все это время, потянул футболку вверх и снял ее через голову. Он тяжелым взглядом смотрел Брайану в глаза и молчал. Но его животе красовались алые полосы шрамов, которые никогда не слезут с его тела. Линии расходились по всей коже, они ползли кверху, останавливаясь в районе ключиц, и расходились книзу живота. Его руки были в мелких порезах, а вся спина была усеяна красными полосами, почти что повторяющих форму плети, которой его били раз за разом. В ту секунду, когда Роджер стянул с себя футболку, оголяя десятки уродливых отметин, Брайану показалось, что что-то в нем погасло. Он судорожно глотал ртом воздух, словно выкинутая на берег рыба, безумными глазами смотря на израненное тело Роджера. — О, Господи, — прошептал Брайан, прижав ладонь к губам. Его начало потряхивать от тошнотворных мыслей о том, что на той чертовой базе делали с Роджером и сколько часов и дней он провел в адской агонии. Брайан с трудом отвел взгляд от покрытого глубокими шрамами торса и посмотрел Роджеру в глаза, чувствуя столько всего одновременно. Он ненавидел, он был в ярости, он испытывал страх и жалость, а еще ему отчаянно хотелось сделать что угодно, лишь бы навсегда стереть эти жуткие моменты из памяти Роджера. Мэй аккуратно протянул дрожащую руку к Роджеру, еле касаясь бордовой полосы на его выпирающих ключицах. Боже мой, за что? За что на Роджера сваливалось одно ужасное событие за другим, будто бы жизнь нарочно его испытывала? — Извини, — сказал он еле слышно абсолютно безжизненным голосом. Роджер молча наблюдал за тем, как Брайан мягко касался рукой его ран. Он не чувствовал ничего при этом, кроме разве что всепоглощающей усталости. — Я думал, это самое худшее, что может быть, — ровно проговорил он, теперь уже смотря поверх Брайана на зеленое дерево за окном, — но, оказалось, нет. Это было самым болезненным физическим ощущением, но морально меня сломили потом. И если ты хотел узнать, почему я снова схватился за наркотики, — Роджер опустил глаза на Брайана, чувствуя пустоту внутри, — то причина была в другом. — Я не понимаю… Ты же даже солдатом не был, Господи, — словно в бреду бормотал Брайан, ему было так больно, казалось, что его самого морально пытали. Как же, черт возьми, быстро он сделал выводы, когда увидел, что Роджер опять употребляет. Как же быстро он решил, что знает лучше всех. — Ты же просто медик. За что? — голос Брайана сорвался, и ему пришлось приложить немалые усилия, чтобы сдержать слезы ярости и боли. — За что эти твари так с тобой поступили? Он положил ладонь на холодную щеку и погладил ее кончиками пальцев. Брайану было так жаль, так непомерно жаль. — За то, что я отказался лечить их солдат. «И за то, что поняли, что мы из одного войска», — добавил про себя Роджер, вспоминая тот день, когда Брайана вели по темным коридорам афганской базы, и когда Брайан, заметив его, сделал шаг навстречу. — Я не должен был давить на тебя, — выпалил Мэй, чувствуя себя так, будто по нему проехался поезд. Каждая клеточка его тела болела, и он не знал, что должен был говорить. — Спасибо, что доверился мне, — сказал он, легко целуя Роджера в макушку. Роджер дернулся и слабо обнял Брайана. Только сейчас он услышал тихое пение птиц за окном, почувствовал сильные руки Брайана на своем теле и его, в тоже время, нежные прикосновения. От Брайана пахло крепкими сигаретами и спокойствием. Роджер ощущал, что страх, спутанные мысли и это постоянное желание умереть, постепенно проходило, и Тейлор мог бы сказать, что еще легко отделался после приема наркотиков. Он мягко гладил Брайана по волосам, шее, медленно проводил пальцами по спине. Он боялся, что этот момент ускользнет от него. Он боялся снова потерять Брайана, как это было в госпитале, как это было в афганском лагере, как это было в Лондоне. Горячими шершавыми, искусанными до крови губами Роджер вначале поцеловал Брайана в район шеи, а затем сказал то, о чем думал долгое время: — Я люблю тебя. Брайан прикрыл глаза, не сумев сдержать улыбки. — Я тоже тебя люблю, — немедля ответил он, слабо улыбаясь. — Очень сильно. Роджер положил голову ему на грудь, и Мэй нежно перебирал его пшеничного цвета волосы, вслушиваясь в мелодичное пение птиц за окном и рычание двигателей где-то вдалеке. Солнце уже давно висело над их отелем, и Брайан пообещал себе, что они обязательно со всем разберутся.

***

После того дня Брайан за десять минут написал песню, посвященную Роджеру. Роджер почти плакал, слушая ее.

You cannot kill the pain Ты не можешь убить боль, You look so bushed Ты выглядишь так измученно. Those pills you take just to make you unalive Эти таблетки, что ты принимаешь, чтобы сделать тебя мертвецом, You think they help Ты думаешь они помогают, But just for a short while Но лишь не надолго. You wake up in the morning Ты просыпаешься утром, And it’s the same old place И это все то же старое место. You cannot kill the pain my friend Ты не можешь убить боль, мой друг, With thousand things you’ve tried Испробовав тысячу вещей. You just cannot kill the pain Ты просто не можешь убить боль, If you enjoy it deep inside Если ты наслаждаешься ей глубоко внутри, You will never kill the pain Ты никогда не убьешь боль. You smoke too much Ты куришь слишком много, Your momma tells you Говорит тебе мама. You don’t want to talk Ты не хочешь разговаривать. Still saying you’re alright Все ещё утверждаешь, что ты в порядке. You cannot kill the pain my friend Ты не можешь убить боль, мой друг, With thousand things you’ve tried Испробовав тысячу вещей. You just cannot kill the pain Ты просто не можешь убить боль, If you enjoy it deep inside Если ты наслаждаешься ей глубоко внутри, You will never kill the pain Ты никогда не убьешь боль.*