Неугасаемые

Грудь вздымалась и опускалась обратно на белые простыни. В душе все трепетало, волнение тяжело в воздухе — конечно он не мог уснуть. Все мерещились ему запах чернил на концах перьевых ручек, и сверкающий солнечный свет, заставляющий дорогую древесину блестеть словно золото. В голове препирались между собой голоса лицеистов, рассуждая о неописуемой красоте роз и синеве неба. И вот, это был момент, когда Пушкин почувствовал, как его разум проваливается в дрему. Прошедшая неделя была определенно хорошей, заключил он. И когда его сердце наконец успокоилось после шторма, когда воздух снова стал разреженным, когда стихли громкие голоса и погасло перед глазами солнце, прямо над головой раздался стук. Александр не готов был отпускать свои грезы, поэтому просто посчитал, что ему послышалось. Но затем раздался еще один стук. И еще один, более настойчивый. Звучало глухо и безвкусно. Наконец, не в силах справиться со своим любопытством, он ответил. Стук на время прекратился, а затем Александр услышал голос. Ни разобрав ни слова, парень прислонился ухом стене. — …сь, вы здесь? Здесь? Слышите меня? — и умолк. Только один мог говорить, а другой слушать. Пушкин собрался, прогоняя ночное наваждение. — Mon dieu, — прошептал он, и добавил, уже громко, — здесь я. С кем я говорю? Он мог поклясться, что услышал приглушенный смех с той стороны. Пушкин почувствовал, как его щеки заблестели красным. Чтобы кто-то изволил смеяться, и над ним! — Меня зовут Иван Пущин. Нам повезло, что тут такие тонкие стены. Пущин. Тот мальчик с мраморной кожей и небольшим пучком, который говорил восторженно обо всем вокруг. Иван ему больше всех нравился из остальных лицеистов (Дельвиг не в счет, он был слишком заносчивым) — Ну и что же ты не спишь, дорогой мой Пущин, и меня мучаешь? — Александр даже простил ему насмешку, и возможно потому, что осознал, насколько одиноко ему было до этого. Они разговорились. Пущин имел невозможно захватывающую манеру говорить. Своими словами он умело создавал эмоциональные вихри, которые чувствовал Александр, когда начинал писать. Однако, время от времени голос Пущина затихал в неуверенности, и Пушкин говорил с ним достаточно долго, чтобы это заметить. Александр же пробовал на собеседнике свое обаяние, и был рад, что ему не приходилось скрывать восхищения, поскольку они были в полном восторге друг от друга. Но чаще, чем Иван, он останавливался, стараясь подобрать нужные слова или восстановить дыхание, из-за того, что хотел сказать слишком многое. По этой же причине он сам и не замечал, как переходил на французский. — Ты так много «французишь», мой друг, — Пушкин расслышал сдавленный кашель за стеной, который на самом деле был, как он предполагал, слабо скрываемым смехом. — Я стихи пишу только на французском, это был мой первый язык, — ответил он гордо. — Впечатляет! — восклицает Пущин, и они говорят еще долгое, долгое время.

***

Пушкин не помнил, как уснул этой ночью. Все, что он помнил, так это то, что его сердце трепетало в ожидании нового дня. Все утро он не переставал думать об Иване, который прямо здесь, за стенкой. Чем он занимается, проходит ту же самую рутину, что и Александр? О чем он думает, о нем, соседе, или о чем-то (о ком-то) другом? Пуговицы выскальзывали из его рук в то утро. Волосы лохматились хуже обычного в то утро. Несчастные туфли пачкались быстрее в то утро. Пушкин бросил слишком долгий взгляд на окошко, убеждая себя в том, что нет, он не думает о Пущине. А потом он вышел за дверь, услышал слева от себя хлопок, повернулся, и вдруг ощутил жгучее желание поправить воротник. Он молчал, не нарочно пялился, а также вспоминал как дышать и боялся открыть рот, чтобы не выпустить рвущиеся на свободу французские бредни. Пущин, заметивший своего друга и ночного собеседника, улыбнулся, абсолютно не замечая, что тем самым убил Александра. «Как?» — с ужасом и обожанием вторил разум Пушкина, — «как можно иметь такие милые глаза и улыбаться? Это же вздор, нонсенс!» И хоть лицеисту казалось, что он застыл, приводя себя в порядок, на минуты две, в настоящем прошло всего пару секунд. Он поднял глаза на Ивана, и тот стал улыбаться шире, и, если ему не показалось, с ноткой хитрости. — Bonjour, — поприветствовал Александр, стараясь проглотить неловкость. — Француз, — добродушно покачал головой Пущин и развернулся, — пойдем на занятия. Пушкин быстро проследовал за ним, стараясь не слишком засматриваться на чужие глаза.

***

Всю неделю сердце Александра изнывало, стоило ему вспомнить о Пущине. Сам с ним об этом он поговорить не мог, и поэтому решил обратиться к Дельвигу. Он уважал поэзию Пушкина, с ним было приятно вести интеллектуальные диалоги, и на этом их дружба заканчивалась. — Эй, Тося, — обратился Пушкин к нему с кличкой, которая прилипла к нему три дня назад. Тот эту кличку ненавидел всей душой и в долгу не остался. — Обезьяна, — и будь Александр в хорошем настроении, то обязательно обиделся на такое, но сейчас у него есть проблемы важнее. Он забыл про свою гордость и честь, и вместо этого призвал свое бесстрашие. — Тебе ведь нравятся дамы? — он присел к нему на скамейку. Дельвиг сузил глаза, как он всегда делает когда ему что-то не нравится, но ответил. — Не особо, — он пожал плечами и осторожно посмотрел на Пушкина, будто тот сейчас расхохочется во весь голос. — Мне тоже, — неестественно тихо ответил Александр. Его собеседник вздрогнул. — Может, ты просто не встретил ту самую? — Может, но я пришел к тебе за советом, — Дельвиг на это вопросительно поднял бровь, — я почти ни с кем не общался тут, и ты выглядишь не по возрасту мудрым, — пояснил он. — Хорошо, — тот кивнул, явно польщенный комплиментом. — Клянись, что ни душе не скажешь! — сказал он, на секунду возвращаясь к своей ребяческой стороне. — Клянусь. — Можно ли, — начал он, но вдруг почувствовал, как пересыхает горло, — можно ли мужчине полюбить мужчину? По-настоящему? Дельвиг долго бурил его нечитаемым взглядом. Его глаза потемнели, сразу стало заметно, что он думает. — Да простит тебя Бог, — устало выдохнул он, догадавшись в чем дело, — если хочешь говорить — говори, мне нет радости болтать чужие секреты. — Это все Жанно, — грустно улыбнулся Пушкин, — с его золотыми улыбками и запахом сирени, который он везде несет с собой. Мне слишком больно, я еще никогда не любил так страстно и нежно. Дельвиг все больше молчал, и все больше Пушкина это пугало. — Вы друг друга стоите, — наконец выдал он, оставляя Александра в недоумении, — Пущин тоже слишком нетерпелив, и так уж оказалось, что он друг Кюхельбекеру, Кюхельбекер друг мне, а я, как ты сам сказал, выгляжу не по возрасту мудрым, и верно поэтому все вокруг решили обратиться ко мне за советом. Сердце Пушкина забилось быстрее. — Один совет — не заставляй меня жалеть о том, что я тебе сказал. Александр не мог отделаться от чувства, что все будет в порядке. Он прорвется. Они прорвутся. — Ты говоришь, как старик. — Иди уже, обезьянка, — Пушкин улыбнулся, думая о том, что по-хорошему надо обидеться на Дельвига, но не сегодня.

***

Еще месяц они танцевали вокруг да около и чуть не довели Дельвига, который уже хотел закатить глаза, и только в последний момент понял, как некультурно это будет. Кюхельбекер же несмело подбадривал их за кулисами. Александр говорил беспредельно ласково с Пущиным, но все винили знаменитую французскую сентиментальность. Иван же старался быть более сдержанным на публике, хотя его глаза отражали всю бурю, что творилась внутри, и Александру хотелось смеяться от счастья, но тогда бы все сочли его сумасшедшим, и он сдерживался. Ночи проходили в бесконечных стуках с запахом бессонницы. Пушкин сбился со счету сколько работ он тайно посвятил Пущину. Бывало, что он не спал вовсе, и писал то на одном языке, то на другом, теряясь в пшеничных полях, белоснежных облаках и медвяно-ромашковых нежностях. Это был их негласный способ говорить друг о друге, когда только двое человек понимали, о чем на самом деле речь. И вот солнце, как несколько тысяч лет назад, опустилось за горизонт. Небо накрылось черным полотном с сияющими одинокими звездами. Александр писал, чтобы отвлечься, но не мог. Даже поэзия не могла спасти его от самого себя. Кто-то из них двоих должен быть храбрым, верно? Пушкин всегда был храбрым. Кто-то же должен, и как сильно он не боялся, он заставит ноги двигаться, он вдохнет полной грудью. Он погасил свет и начал ждать. Стуков не слышно, и это еще сильнее пугало. Он наблюдал за светом, струящимся из окошка, и терял счет времени. Дежурный прошел мимо. Пушкин решил отсчитать минуту. Возможно, быть храбрым не значило не бояться. Возможно это значило бояться, но идти. Прошла минута. И он пошел. С гулким стуком в ушах, он дернул соседнюю дверь, только для того, чтобы обнаружить, что она открыта. Не спрашивая разрешения, он зашел внутрь. На кровати лежал Пущин с открытыми глазами, которые блестели в его сторону. Александр первый раз видел его с распущенными волосами. Когда что-либо происходит ночью, оно приобретает особое значение. Пушкин молча присел на край, в то время как Иван придвинулся к стене. Комната почти полностью отражала его собственную. — Любовь, — начал Александр тихо, не в силах встретиться взглядом с собеседником — делает меня бессильным. — Меня тоже. Наступило молчание. Пушкин собрался и посмотрел на Пущина, и только от этого Иван начал улыбаться. — Разрешите мне попрактиковаться с вами в французских поцелуях, — прошептал Пушкин, наклоняясь ниже, будто боясь спугнуть бабочку. — Француз, — дразнит его Пущин, заливаясь малиново-красным, как солнце на закате, — разрешаю. Пушкин наклоняется нос к носу, и Иван издает странный звук из-за того, что чужие волосы щекочут его кожу. — Слышу от Жанно, — бормочет прямо в губы Александр, и тут Пущин сам притягивает его за шею, а другой рукой мертвой хваткой цепляется в волосы. Их первый поцелуй никак не французский. Он как остановившийся миг, прекрасный, но хочется больше, чем просто вечность. Пушкин поднимается, слышит резкий разочарованный вдох и заползает под одеяло, ложась прямо на Пущина. Он целует его еще раз, в этот раз более подвижно. Иван все еще не может оторвать руку от его волос, но не то чтобы Пушкин жаловался. Третий поцелуй все-таки получается французским, и Иван стонет, и по всему телу Александра пробегает приятная дрожь. — Что я сделал, — бормочет Пущин когда Пушкин отстраняется, затем целует поочередно нос, щеки, веки, — чтобы заслужить тебя? — Родился, — рассмеялся Пушкин, вовлекая другого в очередной поцелуй. В конце концов, они устают, и Пушкин закрывает глаза, намереваясь поспать на теплом теле, но Иван живо его будит. — Если кто узнает, то мы — покойники, — и это будит Пушкина лучше ведра холодной воды. Он выходит из кровати, получает прощальный поцелуй от вроде бы друга и возвращается в комнату. В постели холодно и одиноко. У Александра кружится голова после произошедшего, и он не может уснуть. Судя по стуку, кое-кто тоже не может уснуть. Александр улыбнулся — Ну и что же ты не спишь, дорогой мой Пущин, и меня мучаешь?..