Heart robbery

Его украли. Так нещадно и бессовестно. Насильно вырвали и даже не оглянулись на жертву. Понапихали в пустующие без сворованного сердца рёбра окурков и смотрят, как те дотлевают, оставляя новые дыры. Юнги себя жертвой не считает. Он себя вообще никем не считает. Кажется, что вместе с сердцем ушли и чувства. Кажется, что эта едкая пустота вечно внутри была. Надежды больше нет. Он забрал весь свет. Юнги не чувствует, как дотлевающая сигарета опаляет тонкие пальцы. На автомате кидает окурок в первую попавшуюся урну. Он выцветшим взглядом выискивает нужный автобус. Не находит. Садится в первый попавшийся. Ему нет дела, куда тот его завезет. – К океану, прошу.. – как мантру шепчет. Возможно, там он найдёт пропажу и вора. Но автобус привез его в давно забытый район города. Громкое «конечная», сказанное водителем, отрезвляет. Юнги выходит, и ветер касается его бледных щек.Он не знает, куда идти дальше, что дальше делать, как жить. Без сердца долго не проживёшь. Он снова достаёт сигарету. Вор бы непременно сказал, что курение его погубит, он бы обязательно забрал бы отраву с рук и подарил нежный поцелуй. Но губят не сигареты. Губят чувства. Его украли поздно ночью. Нещадно и бесстыдно вырвали из-под рёбер. Вор скрылся, не оборачиваясь. Оставил Юнги одного в обшарпанной квартире с прокуренными стенами, и хранящей тепло сбежавшего мебелью. Юнги тогда снился океан. Волны укрывали его тело, рука вора держала его руку. Сердце было на месте. Он и не понял, как остался один на берегу, где вместо солнца расстилался по грязному песку туман. Он тихо и незаметно обволакивал бьющееся в агонии от вмешательства тело, ставал его анестезией. Туман забрал не только боль, но и удушил собой все цветы, что росли внутри Юнги. Вор ушел с единым «прости» на искусанных губах. Юнги проснулся с единым «нет» во взгляде. Ему бы забыть, ему бы не помнить. Кажется, что за углом он видит свечение. Красный свет освещает старые кирпичные постройки, падает на пятиэтажки. Юнги как завороженный смотрит на него. Кажется, что свет родной. Протяни руку – поймаешь. Рёбра трескаются. На холодном бетоне вор сидит. Украденное сердце в окровавленных ладонях как смысл своего существования держит, греется от его света, бережно сломанными пальцами микротрещины на нём поглаживает. У вора лицо избитое в мясо, но Юнги узнал его. У вора тело переломанное, но это не мешает ему нещадно сворованный орган что есть силы прижимать к грязными бинтами перемотанной груди. Он загнанным взглядом по сторонам смотрит, но Юнги пока не замечает. – Как ты там?.. – у бесстыдно сворованного сердца спрашивает. А под нос все «прости» тихо в бреду шепчет. Звёзды и луна стали безликими и немыми свидетелями хрустальных слез, что лились из глаз обоих. Вора отчаяние и страдания переполняют, а Юнги безысходность и пустота. Но в этот момент ему кажется, что он чувствует. Чувствует, что на улице холодно, не смотря на август, чувствует, что сдерживать всхлипы невыносимо тяжело. Старые стены и весь в трещинах асфальт стали свидетелями того, как жертва к вору подошла. Юнги присел возле вора и накрыл его истерзанные руки своими. Сердце грело обоих. – Чонгук, зачем.. – ему даже говорить трудно. Он смотрит на вора, что дышать перестал в неверии. Юнги кажется, что подобно грозовым тучам пелена с глаз его рассеивается. – Я хранил его, как мог.. Они..они пытались украсть, но я не.. – Чонгук прячет лицо в толстовке Юнги. Он чувствует всю ту боль, всю ту дрожь и невыносимую печаль, с которой его обнимает вор. В голове океан, а в руках пропажа вместе с вором. Юнги путается в словах, когда чувствует, как сердце возвращается на прежнее место. Юнги задыхается, когда чувствует, как изуродованное грязными руками тело затихает. Не бьется. – Господи, оно не бьется.. – шепчет в спутанные волосы Чонгука. Он сплетает свои пальцы с чужими. Одной рукой судорожно водит по собственной груди, чувствуя сердечный бит, но не находя другой. Юнги снова чувствует. Но не то. Боль. Боль. Боль. Вор оказался хранителем. Снова так нещадно и бессовестно покинувшим его. – Зачем..зачем мне оно, когда тебя нет... Он ногтями грудину дерёт. Готов сердце голыми руками вырвать и напополам разорвать. Одна часть себе, а другая – ему. Но вместо сердца на ладони только кровь, что цветом органу не уступает. Юнги теперь красный ненавидит. Красный – это цвет его потери. Красным теперь лицо Чонгука залито-умыто. У Чонгука на губах безмолвное «люблю». У Юнги во взгляде «больше жизни» со слезами смешивается. Он ушёл, отдав свой смысл его же владельцу. Он вырвал сердце с треснутой улыбкой на устах. – Видишь, мне оно не нужно без тебя.. Юнги в окровавленных руках держит побитое бледное лицо хранителя. Наклоняется и целует каждую рану и царапину, свою боль через касания передаёт. Своё последнее «больше жизни» в приоткрытые синие губы шепчет. Возле ног медленно бьющееся сердце лежит. Возле ног смысл их существования валяется. Ночные мотыльки, что слетелись на потухающий красный свет, остались молчаливыми свидетелями. «люблю» «больше жизни»