Сладкое

      Чимин не вспоминает. Правда, он совсем не думает о том, что было ещё пару лет назад — он даже улыбается, смеётся, не прикрывая лицо руками, не думая о том, что его пухлые щеки превращают глаза в совсем узкие щёлки при смехе. Он с удовольствием ест при людях, ест с чужих рук, ест при Юнги, не задумываясь о том, что про него подумают. И ему кажется, что острый момент прошёл. Проблемы начинаются внезапно. Любимые чёрные джинсы после стирки отказываются налезать, а когда все-таки да — отказываются застегиваться. Пак в страхе стягивает их с себя и кидает на другой конец комнаты, словно там не брюки — приведение, не меньше. А потом стоит около зеркала и разглядывает свои бёдра, трогает, мнет. И ему словно снова 15, словно он снова в старшей школе, снова слышит обидные клички в спину, чувствует на себе осуждающий взгляд матери после ужина, ему снова до ужаса страшно. Но он справляется, отказывается от мороженого и алкоголя, отказывается от сладкого, снова пытается улыбаться и не думать о тех самых джинсах, запрятанных в дальний угол шкафа, словно клеймо позора. Чимин не думает. Чимин не вспоминает. А потом его вызывают в главный офис — и ему кажется, что это все дурной сон, только вот вместо матери на него теперь уничижительно смотрит один из продюсеров, ядовито выплевывая фразу за фразой. «Тебе нужно похудеть, Чимин. Девочкам не нравятся толстые айдолы, Чимин. Сценические костюмы на тебя не налезут, Чимин, а если налезут — порвутся при хореографии» Он только кивает — они правы. Он толстый, отвратительно-мерзкий, жирный. Опять. Чимин возвращается в общежитие, сжимая в руке выписанную диету, думая о том, что он сильный, он справится. Всего-то восемь килограмм, он справится за месяц и никто ничего не заметит. Все будет в порядке. Он говорит это себе, пока дрожащими руками сжимает нож, пока режет капусту. Он говорит это себе, пока мокрыми глазами смотрит на свои ляжки в отражении. До камбека ещё далеко, а всем приспичило напиться именно сегодня. Чимин не пьёт — алкоголь слишком калорийный, да и пьянея, он начинает бесконтрольно хотеть есть, а этого позволить он себе не может. Ему жестко хочется сладкого, хочется допиться до отключки, но он держится, он справится. Пак стоит около стола, сжимая в руке стакан с водой, пространственно смотря перед собой, даже не слыша, как сзади к нему подкрадывается Юнги, осторожно обвивая талию руками. — Ты уже в дерьмо, да? — Чимину не нужно спрашивать, он чувствует резкий запах алкоголя от хена, чувствует, как того качает. — Может в постель? Юнги проводит носом по чужой спине и отстраняется, проводя руками ниже, на секунду задерживая пальцы не там, где нужно. Но Чимин не замечает, он пытается концентрироваться на воде в стакане, потому что голова кружится, а желудок сжимает в спазме. — Минни… — голос хена заплетается, но Чимин все равно рад его слышать. — У тебя такие мягкие бёдра, Минни. На них можно спать. Слова бьют по сердцу Чимина разрядами, словно он упал на проволоку под напряжением, ему кажется, что вместе с этими словами он проглотил несколько осколков стекла, которые сейчас режут пищевод, которые срочно нужно выблевать. Точно, выблевать, он съел слишком много, ему срочно надо… Чимин не слышит окликающий его голос Юнги, он, уронив стакан, еле успевает добежать до туалета, когда его выворачивает. У него мягкие бёдра. Его выворачивает ещё раз. И ещё — пока в желудке не становится пусто. Мягкие. Отвратительно мягкие, как тесто. Он падает на кафель, даже забыв закрыть за собой дверь, и хватается за голову, обнимает себя руками, дрожит и плачет, повторяя про себя снова и снова. Пухлые бёдра. С утра он не приходит к завтраку, сидит в комнате, достав из шкафа чёрные джинсы и положив перед собой. Ему нужно сбросить всего лишь восемь килограмм. А если десять? Будет ли лучше, если он… дверь приоткрывается, и Пак в панике закидывает брюки в шкаф, а сам отпрыгивает от него, словно его спалили за чем-то неправильным. — Ты в порядке? — Хосок, всего лишь Хосок, выдыхай. — Ты не пришёл на завтрак, и мы подумали, что тебе нездоровится. — Нет, нет, все в порядке, я… — Глаза Чимина маниакально блестят и мечутся из стороны в сторону, пытаясь придумывать оправдание. — Я вчера так напился, что тошнит, не хочу есть, все хорошо. Хоби кивает и закрывает дверь. Чимину кажется, что он отвратительный — он соврал своему другу, он соврёт ещё много раз, пока не достигнет своей цели. На обед он все же приходит. Ковыряет вилкой салат, не отрывая взгляда от тарелки и не вступая в разговоры, даже не замечая, как на него смотрит Юнги, пристально, будто дыру прожечь пытается. Когда все расходятся, он ещё немного сидит, чтоб незаметно выкинуть всю еду в мусорку, а после налить себе воды. — Что с тобой? — Чимин дергается, чуть не разбивает тарелку и оборачивается, чувствуя, как уши наливаются кровью от стыда за то, что его поймали. Юнги стоит в дверях, скрестив руки, потом подходит ближе, почти впритык, отнимая у Чимина стакан, не отрывая взгляда. — Что случилось? — Я… — Пак теряется под таким пристальным взглядом, но отвести глаза не в силах, они настолько близко, что он буквально может чувствовать, насколько сахарное у Юнги дыхание. — Не надо врать мне про похмелье. Я знаю, что ты не пил вчера. И знаю, что тебя опять тошнило. — В глазах Шуги плещется беспокойство, он касается чужого запястья, меряет пульс, и все смотрит, смотрит, смотрит. Чимин не выдерживает — он, все-таки, не экспонат в музее, чтоб на него пялились, он вырывается, отходит на несколько шагов и обхватывает руками живот, чтоб Юнги не заметил, как сильно он поправился. — Что они тебе сказали? — хен снова подходит, касается указательными пальцами чужой щеки, заставляет поднять блестящие от подкативших слез глаза. — Понятно. И сколько тебе нужно?.. Юнги понимает все — он уже видел Чимина таким, уже оттаскивал от унитаза, держал, пока мальчик бился в истерике, выхватывал нож из рук, заставлял съесть хоть что-то. Это было тяжело — но сейчас ещё хуже, сейчас Чимину хуже, и от этого сердце сжимается до боли. — Восемь. — Врать бесполезно, Чимин знает это, но все равно всхлипывает, пытается отстраниться, когда сильные руки притягивают к горячему телу, но сдается — а что остаётся ему сейчас? Он же хотел этого. Не в такой ситуации, не по такому поводу, но хотел. И сейчас он прижимается к Юнги, цепляясь за него, словно за спасательный круг, словно хен сможет уберечь его от всех проблем, сможет спрятать от всего мира, но… — Съешь что-нибудь. — голос рэпера строгий, грубый, Чимин знает, что его все равно заставят, уговорят, но отворачивается, качает головой, вызывая тихий рык. — Я сказал — пойди и съешь. Иначе я в глотку тебе еду запихну, слышишь? Чимин послушный мальчик, он выворачивается из объятий и подходит к холодильнику, распахивает дверцу и чувствует, как сжимается от голода желудок. В молодости ему нравилось это ощущение, нравилось чувствовать себя пустым, но сейчас, спустя столько лет, ему больше нравится чувствовать себя заполненным, но костюмы, фанатки… — Давай. Хотя бы яблоко. — Совесть, как ни странно, молчит. Да и что там — это же Юнги заставляет, вся вина на нем, достаточно удобно, не так ли? Рэпер явно знает об особенностях чиминовой психики, поэтому протягивает такое красное, такое сладкое яблоко. — Если хочешь, я порежу его на кусочки. Помнит еще ведь, как Чимин не мог жевать, потому что организм отказывался, помнит, как с рук кормил, действительно силой засовывая ложку до самой глотки, Пак улыбается, это дается ему тяжело, голову сразу ломит болью — ему уже не пятнадцать и голодовки не даются так легко, как раньше. — Нет, я могу и так. — Слабые пальцы сжимают гладкое яблоко, держат крепко, и Чимин радуется, что еще не все так плохо, он все еще не ослабел. Хотя не за двое суток без еды же? Он кусает, и челюсть сводит болью, а рот наполняется слюной, но он послушно жует, чувствуя, как сок стекает по лицу, не отводя взгляда от чужих глаз, которые с прищуром смотрят. — Я… Юнги дергает головой, говоря помолчать и продолжать, а сам возвращается к холодильнику, достает оттуда виноград и наскоро моет. Чимин чуть не давится, но послушно ест дальше, пока от яблока не остается огрызок, который выкидывается в мусорку. Хен стоит и смотрит, прожигает дыру на чужой коже, в кухне буквально стоит запах жженого сахара. — Открывай рот. Давай. — Внутри все сжимается и Пак кусает губы, смотря на виноградину, смотря на пальцы, что ее держат, а потом послушно распахивает губы, прикусывая ее, а после мимолетно проводя языком по фалангам. Глаза Юнги дергаются, а зрачок заливает радужку, он резко выдыхает, но ничего не говорит, беря еще одну ягоду. Чимин чувствует, как напряжение внутри уходит, желудок наполняется и перестает ныть, даже настроение становится лучше — и ему даже начинает хотеться поиграть, быть немного более наглым, чем сейчас, поэтому он на секунду задерживает свои губы на чужих пальцах, немного настырнее проводит языком, с внутренней улыбкой наблюдая, как сбивается дыхание хена, как он шумно выдыхает и напрягает челюсти. Стон. Громкие звуки часто разделяют мир на до и после, и сейчас — тот самый момент, когда все переворачивается. Перевернулось и замерло, как дыхание Чимина, который так и замер с чужими пальцами во рту, смотря, как потяжелел взгляд Юнги, как дрогнули его губы, как… Как он резко дергает кистью, доставая пальцы изо рта, хватая Чимина за футболку и притягивая к себе, отмахиваясь на протестующий возглас, а потом Чимин просто закрывает глаза, чувствуя, что дышать он сегодня заново точно не научится — не тогда, когда сладость ягод по губам чужой язык размазывает, не тогда, когда сахар в крови подскакивает настолько, что сознание потерять хочется. Он вцепляется в хена, потому что сейчас это и правда был его спасательный круг, это всегда был его спасательный круг. И Чимин не вспоминал бы все, что было у них раньше — но не может остановиться. Он зарывается пальцами в мятного цвета волосы, шипит в поцелуй, кусается, словно дикий кот, а Юнги только хмыкает в ответ, холодными, такими влажными пальцами забираясь под футболку, прижимая ещё ближе, пытаясь чужой рот изнутри полностью вылизать. — Я скучал. — Чимин не врет, он только улыбается, утыкаясь носом в чужую шею. Он тоже скучал, но никогда не признается, точно не… — Я тоже. — Черт. Он не замечает момент, когда оказывается на коленях, преданно подняв глаза, которые до сих пор подозрительно поблёскивали влагой, на общей кухне, дрожащими пальцами развязывая завязки на серых спортивных штанах. Стол, конечно, прикроет его от любого вошедшего, но достаточно его обогнуть, сделать три шага — и тут ни к месту в голову лезет шутка про белковую диету, от которой Чимин однажды чуть не подавился насмерть от смеха. Вспомнить бы ещё, чем именно — точно будет совсем не смешно. Юнги смотрит с мягкостью, поглаживает огненные волосы, улыбается, раз в две секунды облизывая губы. — Ты идеальный, знаешь? — Чимин смеется, наконец-то справляясь с завязками и стягивая чужие штаны до колен. Юнги всегда любил говорить нечто такое — особенно тогда, когда они еще были вместе, когда они еще не боялись друг друга люб… Стоп, хватит. Хватит на сегодня воспоминаний, хватит на сегодня прошлого, когда перед ним сейчас Юнги. Такой родной, такой сладкий, и такой раздетый. Чимин выдыхает, губами касаясь чужого бедра, прикусывает молочного цвета кожу, слышит тихий хрип и поднимает обратно глаза, встречаясь с мутным взглядом Юнги. Похоть. Она точно умеет делить мир на до и после. Волосы на затылке сжимают чуть жестче — и Чимин улетает, понимая, как сильно он соскучился, открывая рот, принимая сразу полностью, даже не кашляя. Знаете, если слишком часто вызывать у себя рвоту — рвотного рефлекса не останется почти, и за это сейчас Пак себе благодарен, когда чужой член до глотки входит. Он сжимает губы, подавляя в себе желание закашляться, и улыбается, вцепляясь ногтями в чужие бедра. Наверное, это синдром скрытой вины, низкая самооценка, да что угодно — но ему нравится вот так стоять на коленях, нравится послушно открывать рот, когда Юнги размазывает головкой слюну по губам и щекам. Нравится высовывать язык, слизывать смазку, и даже она у хена сладкая. Как и стоны — словно жидкий сахар в уши вливается, хоть Юнги действительно пытается вести себя тише — они все еще на общей кухне с открытой дверью, он все еще трахает Чимина в рот, зажимая себе рот ладонью. Сперма у Юнги тоже сладкая — Чимин принимает все полностью, держа рот открытым, словно послушная псина, и только потом, не отрывая взгляда от глаз хена, глотает, все до последней капли глотает. Любовь, кстати, тоже разделяет время на до и после.

***

      Они так и не поговорили — в коридоре хлопнула дверь, и времени хватило только на то, чтоб Юнги судорожно успел подтянуть штаны, а Чимин — отползти к раковине и сделать вид, что моет посуду. Вошедший на кухню Тэ вроде и не заметил подвоха, что-то напевая под нос и пытаясь найти зарядку. После, уже будучи в комнате, он ждал, что Юнги зайдет — хоть на пару минут, поговорить, объясниться, может быть — даже послать нахер, но он не пришел. И Чимину оставалось только снова достать джинсы и смотреть на них, будто они могут хоть как-то помочь определиться. На ужине все было нормально. Если так вообще можно было назвать то, что сейчас происходило — все разговаривали, смеялись, Юнги тоже, но… Он вел себя так, словно ничего и не произошло между ними еще несколько часов назад, и это бесило просто до невозможности, но сделать ничего Чимин не мог. Хотя, он даже немного поел — и это тоже было достаточно нормально. Пак задержался в гостиной всего минут на двадцать — Джун рассказывал что-то важное про обновление твиттера и заговор шестидесятых годов, но даже этого времени без Юнги хватило, чтоб снова начать нервничать. Телефон в кармане завибрировал, но отвлекаться от разговора не хотелось, но когда это произошло снова — Чимин все-таки достал его, тяжело вздыхая. «Постарайся сейчас не выглядеть слишком палевно. Да, не надо делать такое лицо, Минни» Он кашлянул, пытаясь осмыслить текст, даже мельком посмотрел на коридор, но там никого не было. Черт. «На кровати в комнате будет пакет. Надень. Я приду через десять минут, постарайся сделать так, чтоб никому не захотелось зайти к тебе в ближайший час.» Чимин сглотнул. Хотел поговорить? Вот пожалуйста, не жалуйся. Он спрыгнул с подлокотника, привлекая внимание. — У меня голова разболелась, пойду посплю немного, ладно? — Хосок вопросительно дернул бровью и кивнул. — Мы хотели сходить погулять, ты не пойдешь с нами? — Нет, нет, я… — Чимин виновато потер виски, ему и правда было не очень, голова кружилась, а внутри все поджимало от неизвестности. — Я правда лучше отдохну. Никто, вроде бы, никаких подозрений не испытал, тогда пожелали хорошего самочувствия, поэтому Пак смог выдохнуть и сбежать из общего зала в свою комнату. Юнги нигде не было, и до назначенного им времени оставалось еще несколько минут — но пакет действительно лежал на большой кровати, отблескивая розовым под светом лампы. Коснувшись пальцами пластика, Чимин на секунду зажмурился. Если быть честным — он уже и так знал, что там, слишком хорошо он знал Юнги, будь он сейчас в другом моральном положении — наверное, выкинул бы все нахрен, нет, он даже не пришел бы, но потребность в спасательном круге сейчас, упавший сахар в крови кричали о том, что лучше слушаться. Розовое хорошо смотрелось на его мраморной коже, особенно если речь была о розово-полосатых чулках, которые так плотно обхватывали бедра, о юбке, которая так бесстыдно еще прикрывала что-то, но Юнги не был бы самим собой, если бы не притащил что-то подобное — Чимин уже давно это уяснил, поэтому действительно просто послушно оделся. Дверь скрипнула, но он даже не обернулся, пытаясь скрыть свое смущение, смотря на свое отражение в зеркале на шкафу. Юнги подошел сзади обхватывая руками талию и утыкаясь носом между лопаток — как в тот злополучный вечер пару дней назад, будучи пьяным. — Ты знаешь, что я хочу тебе сказать. — Голос у рэпера был хрипловатым, дышал он рвано, от чего по голой спине побежали мурашки. — Тебя тогда так расстроила моя фраза про твои бедра, Минни? Хен выглянул из-за плеча, смотря через отражение в глаза парню, водя руками по его прессу, поднимаясь руками выше к шее, а после — спускаясь обратно ниже, приглаживая юбку, задирая ее выше, оголяя кожу бедер. Чимин отвел взгляд, следя за пальцами, пытаясь не морщиться, пытаясь не думать о том, что ему хочется прикрыться и убежать, только бы никто не увидел, насколько отвратительными кажутся его… — Они мне нравятся. — Чимин вздернул голову на голос, видя голод и похоть в отражении чужих глаз, пытаясь не улыбаться. — Мне нравятся твои бедра, слышишь? Повернись ко мне, Чимин-а. Певец послушно отошел от зеркала, поворачиваясь к парню лицом, зная, что прятать глаза бесполезно. — Садись. — Юнги кивнул на кровать, и когда его послушались — сам опустился на колени около, щекой прижимаясь к чужим бедрам, носом задирая ткань непослушной розовой школьной юбки, касаясь губами кожи, проводя языком на границе чулок, от чего Чимина встряхнуло. Он шумно выдохнул, цепляясь в ткань простыней, не смея отвести глаз от того, как чужие губы целуют такие ненавистные, такие толстые бедра. — Ты мне нравишься. Рэпер поднял глаза, осторожно руками раздвигая чужие ноги и устраиваясь между ними, проводя холодными пальцами по ляжкам, окончательно поднимая юбку, оголяя ткань таких же розовых, как и все остальное, трусов. А потом снова принялся осыпать поцелуями все, до чего мог дотянуться. Чимину казалось, что у него сердце остановится на моменте, где Юнги вообще его касается — но нет, он выжил и пытался найти хоть какие-то слова в ответ на происходящее, но у него получилось только тихо проскулить, касаясь чужого затылка, чувствуя тихий смешок. — Давай. Скажи, что у тебя красивые бедра. Я хочу это услышать. — В глазах у Юнги плескался огонь, казалось, он хотел съесть парня целиком, продолжая мокро вылизывать чужую кожу. — Я не могу… — Укус, заставляющий зашипеть, быть красноречивее любых слов. — У меня… красивые бедра. Доволен? Легкий кивок и брошенный мимолетом взгляд был абсолютным согласием — и Чимин был сейчас абсолютно уверен в том, что он сможет поверить в свои слова, если Юнги не остановится. А он не остановится. Когда Юнги наконец-то оторвался от чужих бедер, он сам уже тяжело дышал и смотрел совершенно расфокусированными глазами на сидящего перед ним Чимина, который дрожал, вцепившись в край кровати, уже даже не пытаясь сдвинуть ноги и скрыть, насколько его возбуждало все, что происходит. Резко поднявшись с колен, рэпер стянул футболку через голову и толкнул Чимина на спину, заставляя нормально лечь, нависая сверху, одной рукой опираясь слева от головы, а второй — стараясь развязать завязки на спортивках. — Я хочу, чтоб ты смотрел мне в глаза. — Голос у Юнги окончательно поддался желанию — хрипел и срывался, руки дрожали, не желая подчиняться, но в итоге он все-таки справился, освободившейся рукой подхватывая парня под колено, притягивая к себе ближе. — Хочу видеть, насколько тебе нравится. Чимин заскулил и зажмурился, стараясь не смущаться — по какой-то причине Хен очень любил поболтать именно в таких интимных ситуациях, не сказать, что это не было возбуждающе — очень даже было, но вместе с тем еще и заставляло заливаться краской и прятать лицо. Раздвинув ноги, Пак выгнулся в спине, стягивая с себя белье, чувствуя, что скоро взорвется — Юнги только нагло улыбнулся, мельком облизнув губы. — Ты такой красивый сейчас. — Мин осторожно поцеловал Чимина, почти сгибая того пополам, от чего певец снова заскулил, вцепляясь в чужие волосы цвета дикой мяты и выгибаясь в спине, чтобы прижаться ближе. — Я бы хотел спрятать тебя от чужих глаз. Хотел бы, чтоб никто не заставлял тебя меняться, если ты не хочешь. Чимин отвернулся, пытаясь не краснеть. Он тоже хотел бы, чтоб все было так, чтоб все было нормально, как у нормальных людей, его жизнь не зависела бы от слов чужих людей, от мнения кучи фанатов, ему не приходилось бы прикрывать лицо, если захочется просто выйти на улицу, хотелось бы быть с Юнги. Быть полностью, не бояться целовать его, не бояться держать за руку, не бояться, что кто-нибудь узнает, и тогда им обоим крышка. Не бояться спать с ним, не бояться, что останутся следы, смотреть в эти глаза вечность. Но все, что им остается сейчас — прятаться по углам, прятать по углам украденные поцелуи и вытаскивать друг друга из этой темной бездны. И не вспоминать.