Заметки на коленке

      В тайге сыро весной.       Стаявшие снега щедро пропитывают землю, текут ручьями, мастеря каналы и русла, словно смывают зимнюю оторопь и стылое отчуждение. Проталины чернеют неряшливыми заплатами, а на них уже пробиваются первые зеленые ростки, робкие, сантиметровые, но такие упрямые. Ничего, что местами с северной и подветренной стороны ещё лежит крепкая корка грязного снега, мы-то проклюнулись! Весну хотим и баста! Звери ходят усталые, голодные, линяющие. Меняют роскошные, пышные зимние меха на летние шкуры полегче, выглядят немного пожёванно и жалко. Но это временно.       Вот какой резон сейчас ставить эти долбаные капканы? Тощая зайчатина или лис, похожий на старый побитый молью воротник, с грязной подмоченной шубкой — небогатая добыча, но раж у сильных мира сего не пропадает. Наоборот, усиливается вследствие весеннего авитаминоза. Вот и сейчас, завернув резко налево, нарушив маршрут, потому что хватануло сердце предчувствием, вижу бойца. Молодой лис флегматично грызёт себе лапу, зажатую железными челюстями. Ожесточённо… Хоть знает — такая рана сделает его инвалидом. А неполноценным в тайге не место — будь ты тигр, будь ты лис. Среди людей ведь… так же. Жалеем калек, подаём или скидываем сумму на счёт, а сами крестимся: слава Богу, не с нами… не в своей семье. Есть инвалиды телом, а есть — душой. Разница в том, что когда с душой начинаются проблемы, ты это вообще не замечаешь. Живёшь вроде бы с головой неглупой, сильными руками и ногами, рациональными планами, а от души медленно, по кусочку, отслаиваются доброта, искренность, бескорыстие. Оправдываешься тем, что жизнь такая непростая штука, но кому-то с неба в ладони валится, а кому-то жилы приходиться рвать.       А этому лису, похоже, просто чуждо смирение. И почему так… ответ спрятан в умных янтарных глазах, хочется — ищи.       Я присел перед бедолагой на корты. Картинка резко меняется: вспыхивает злость и досада, большие уши прижимаются к голове, мелкие белые зубы показывают непростой характер. Страха нет! Любуюсь. Нет затравленного взгляда, умоляющего прервать муки. Упрямое жизнелюбивое создание просыпается, как тайга от зимней спячки. Эдакий таёжный конкретный пацан… но это на первый взгляд.       Хитрый лис — гордец и неженка, изысканный маркиз и красавец, цену себе точно знающий. Даже в таком убогом состоянии, он — некоронованный инфант. Вот-вот новая шубка засияет золотым налётом, а впалые бока будут лосниться от сытой еды.       Знаю, что тяпнет острыми зубами, пока размыкаю капкан, а что я хочу от дикого зверя. Немилосердно, как кота, сгребаю за холку, смотрю, как сначала повисает тряпочкой, а потом, срываясь на оскал, начинает биться. Я травмированную лапу осматриваю и хмурюсь. Исхудавший же флегматик превращается в изящного дьявола. Пребольно щёлкаю по носу.       — Я сильнее, глупыш. Но я не обижу! — строго смотрю в кошачьи глаза. — Тебе сейчас нужна помощь, если не хочешь лишиться конечности из-за гангрены.       Мелко дрожит от ярости, зубы щёлкают, в полной мере проявляя волко-псовую сущность, и ни хрена не верит во внезапное проявление вируса доброты. От меня пахнет железом и порохом, но протягиваю руку и заглаживаю прохладные полупрозрачные уши на голову. Одно надорвано.       Замер лис. Зажмурился. Словно бью, а не ласкаю. Потом вдруг ныряет под ладонь, и сам изумляется больше меня. С усмешкой сую грязного, временно низложенного милорда за пазуху тёплой куртки, ближе к телу, к стуку сердца.       Пусть поймёт, что оно и у человека есть, и болит так же, и радуется, и надеется, и замирает от страха.       Топаю по суровой тайге, как свой. Знаю тут, как зверь, каждый куст и овраг, пусть мой запах витает тут, не как предупреждение, а как надежда, что добро должно быть осязаемым.       Давай поможем друг другу с этим? Ты ведь тоже меня сейчас греешь.       Спасибо за доверие, Лис!