Заметки на коленке

      …Я помню запах его пота… сладковатый и крепкий… линию сильного плеча, чуть покрасневшее от напряжения и гнева лицо. Человек, мужчина, пять лет назад ещё незнакомый, и вдруг ставший моей опорой. Не потому, что попросили, а потому что понимал всю необходимость этой помощи…       Помню, как впервые увидел его: улыбчивого, миловидного, светлоглазого, но… Смутил упрямый прищур и что-то в глубине взгляда: непоколебимое, уверенное и заинтересованное в жизни на полную.       Евгений. Жека. Джон. Сестра держала его за руку необычно, сплетя пальцы с внешней стороны в замок. И я понял — это её человек, её до крайнего нерва. Все мои психи и недовольства — бесполезны. Ребята всё равно будут вместе, потому что нашли друг друга.       Женька — это диагноз, свой в доску. Деловитый, со специфичным юмором, злой, когда беспорядок или несправедливость, ненавидящий ложь и лицемерие до тошноты. С Джоном не напьёшься, всегда остановится сам, и бесполезно брать на понт или уговаривать. Он срывается с катушек, лишь когда наша группа собирается, но тогда мы все сами не свои, потому что это словами не объяснить никому и не лечится. Высвобождаются сложенные в несколько раз крылья, в конце это немного резковато, как если бы раскрыли зонт-автомат. Бабах! И мы все крылатые, нам снова по двадцать пять. Когда пускают косячок по кругу, Жека хмурится: ни под каким предлогом в его губы не засунуть сигарету. Я затягиваюсь, брови зятя ломаются сильнее, прикусывается губа. Резкое, как выстрел:       — Харе, зараза! — и я понимаю: Цербер в стойке, и лучше судьбу не испытывать.       Уже потом, когда выходим на мороз, он крепко обжимает мне шею сзади и, уперевшись почти лоб в лоб, цедит:       — Вспомни! Просто вспомни, как было паршиво.       Курить я бросаю… часто. Улыбаюсь, вспоминая все потерянные, едва начатые пачки, и знаю, чьих рук это дело.       Он старше, он спокойнее, он молчаливее, но если дело не касается любимых тем. Он грамотен и вежлив в беседе, даже если очень хочется закатать наглеца в рог, Жека вытерпит, но потом обязательно разровняет фактами, как катком.       Он — миротворец, его ранит обман, в этом мы с ним очень похожи. Но плачущим я видел его лишь дважды: когда узнал о смерти отца и когда забирал из роддома младшего сына после тяжелых испытаний. Видеть искренние мужские слезы… это, наверное, сродни органному концерту — вскрывает до глубины души и оставляет рану кровоточить ещё очень долго.       Женька — отличный музыкант и соучастник. Он любит мою сестру. Но это не значит, что Джон засыпает её нежностями и словами, он любит так, что Мариш в этом уверена, любит делами. Эта пара всегда ведёт себя странно, словно они не муж с женой, а вечные друзья-любовники. Накануне дней рождения неизменен диалог:       — Хорошо, а что ты мне подаришь?       — Странный вопрос — себя, конечно!       Друзья смеялись над Жекой на свадьбе, добродушно указывая на меня и называя довеском к Маринке. Но это уже совсем другая история… Мои дети его любят. Его дети обожают меня. Семья.       — Постарайся ещё! — я вижу, как Джон злится, как вздуваются от напряжения вены на руках и шее, на каменном лице краснота сменяется бледностью, дрожат ноздри. — Через не могу.       А я молчу, ору где-то внутри, но он всё слышит и не даёт мне развязаться и растечься говном по асфальту.       Обхватывает, помогает залезть на очередной тренажёр, поставить непослушные тяжёлые ноги. Я вдыхаю запах его кожи, его усилий, его… любви. А иначе как назвать эту фанатичность, с которой Жека тягал меня целый год на реабилитацию. Может поэтому, сейчас, когда злюсь на него за дело, меня тут же словно щёлкает по затылку.       — Хорошо, как скажешь!       — Нет уж! Давай решать по существу, без поддавков!       Да решил я уже всё! Принял и подписал двадцать лет назад, когда ты женился на моей сестре, крепко пожав мне руку и глядя прямо в глаза.       Доверяю тебе, люблю тебя.       С днём рождения, старик!