Eat me, drink me

Джим берет с блюдца ложечку и медленно, никуда не торопясь, размешивает в темном, словно коньяк, Эрл Грее молоко. Бежевый водоворот распускается в чашке на несколько секунд, а затем растворяется, оставляя ровную золотистую гладь. — Можешь приступать, Себастьян. Джим устраивается удобнее в кресле, ставит блюдечко на широкий подлокотник и подносит чашку к губам. Аккуратно дует, вызывая на поверхности подцвеченного молоком чая едва уловимую рябь, делает крохотный глоток, наслаждаясь вкусом. — Прекрасно, это просто прекрасно. Именно так, как он себе и представлял — терпкая нотка бергамота, окутывающая молочная сладость, мягкий ласковый жар. Там, по другую сторону, в ярко освещенном Зазеркалье, его верный Себастьян наносит удар, жесткий, короткий и точный. Не расходует силы зря — и Джиму нравится осознание того, что файв-о-клок только-только наступил. Еще один глоток безупречного чая — еще один сочный хук. Привязанный к стулу мужчина сплевывает кровь, а Мориарти, очарованный зрелищем, слизывает с кончиков пальцев алый клубничный мармелад. Подается вперед, не глядя намазывает масло на подсушенный тост; зеркальная стена с непристойной откровенностью обнажает восхитительный вид двух напряженных, упругих от азарта и предвкушения тел. Моран бьет быстро и только потом фиксирует руку на пару мгновений, давая пленнику нутром вобрать ощущение проникновения-без-вторжения, склоняясь над ним и поддерживая его голову под подбородок. Сострадание? Вполне объяснимо — ведь если бедный маленький доктор впадет в забытье в самом начале вечера, то Джиму будет не с кем поиграть! — Джо-он Уотсон, — мурлычет Мориарти, перебирая пальцами по регулятору громкости динамика и одновременно с тем левой рукой играя с ножом, подцепляя маленькие капельки джема и стряхивая их на тост. Такие же красные брызги слетают с губ пленника, когда тот в мучительном кашле сгибается пополам, грудью ложась на заботливо подставленную ладонь Себастьяна. Однажды малыш Джонни сломается — жаль, очень жаль, ведь другой такой игрушки уже не найти... Остается лишь надеяться, что к этому времени одержимость исчезнет и Мориарти, охладев к игре, потеряет интерес и прикажет просто избавиться от надоевшего собеседника. Да и что это за разговор, когда за чаем один из двух все время молчит? — Хочешь чашку чая? Я только что заварил. Есть пирожные с кремом, и тосты, и клубничное мороженое, — самозабвенно перечисляет Джим, пока его измученный ежедневными побоями пленник устало корчится, уже не стараясь уйти от беспощадных ударов. — Или ты больше любишь шоколадное? На завтра я испеку черничные маффины, сможешь попробовать, если захочешь. Себастьян принесет их тебе, прямо к чаю. Правда, Себастьян? Ты же позаботишься о нашем госте? Раздетый по пояс высокий мужчина оборачивается, бросает сквозь зеркало хмурый прицельный взгляд — прямо в глаза Джима, как всегда, хоть и не может точно знать, где тот сидит, — и медленно убедительно кивает. Его уже не удивляют причуды босса — по первости пришлось привыкать и к странной манере вести разговор, и к перепадам настроения, иногда пугающе резким, а теперь... Теперь Моран превратился в продолжение рук Мориарти, в исполнителя его полубезумных затей, в молчаливого, умного и знающего свое место соучастника. Себастьяну не свойственна жалость к жертвам — они для него просто абстракция, работа, которую нужно выполнить; голова Джона Уотсона резко падает на плечо, по губам стекает вязкая бордовая слюна и тянется вниз долгой струйкой сиропа. Снайпер подхватывает ее носовым платком и комкает испачканную тряпицу в ладони, чувствуя, как сохнет на коже чужая кровь. Джон поднимает на него взгляд: опухшие веки отказываются подниматься, и сквозь тонкие щелочки едва-едва видны светлые радужки помутневших глаз. "Закончи с этим, пожалуйста", — доктор безмолвно просит о снисхождении, об услуге, которую бывший брат по оружию мог бы ему оказать. Но тем и ужасна пытка, что палач больше не тот, кого он знал — а бездушная, прекрасно отлаженная машина для убийства, Мориарти учел все, чтобы причинить Джону и душевную боль тоже. Такова задумка, должно быть вовлечено как можно больше людей, задействовано как можно больше потайных механизмов, затронуто как можно больше сердечных струн. Друзья должны погибать в руках друзей, память о хороших людях — превращаться в скверну, в этой войне, где брат пойдет на брата, уже видны далекие всполохи пожара. Для Мориарти весь мир — игровая площадка. Джим может в два телефонных звонка устроить конец света, но это шоу он приберегает напоследок, когда уже не сможет удерживать власть в ослабевших руках. — Мне кажется, Шерлок уже совсем рядом, — он склоняет голову к плечу, как будто прислушиваясь, а затем растягивает в улыбке губы. — Да, да, твой рыцарь-пустозвон спешит за тобой, малыш Джонни, я слышу его дыхание. Он так боится за тебя — но мы ведь знаем, что ты мой гость, а гостей не отпускают так просто. Тебя нужно накормить и напоить чаем. А потом уже встречать Шерлока. Новый виток изощренной фантазии Джима: дать шанс на освобождение, одновременно с тем жестко нажимая на рычаг "Шерлок Холмс мертв", до хруста выворачивая его и вызывая в гаснущем сознании бледный призрак надежды — "а что, если все-таки нет?.." Джон отстраненно перебирает иссохшие трупики мыслей и молчит в ответ, не в силах разлепить покрытые загустевшей кровью губы. Сперва считать дни получалось по пальцам — вернее, по тому сколько из них были сломаны. Дальше стало тяжелее, и стерлось всякое ощущение времени — только глухая, тянущая, бесконечная, ноющая, острая, пульсирующая, колющая, невыносимая, разная боль наполняла его существование от пробуждения (ночью? Утром? Незадолго до файв-о-клока, но еще сэр Льюис Кэрролл писал о том, что безумцы пьют чай всегда) до новой маленькой смерти. Себастьян опускает сжатую в кулак ладонь и расслабляет ее, распрямляет длинные чуткие пальцы. Выходит из зеркальной комнатушки, чтобы вернуться с подносом — это часть ритуала, и Джон догадывается, нутром чует, что под другую сторону стекла уже никого нет. Значит, можно попытаться заговорить с бывшим товарищем, попросить его... Но нет — у Себастьяна холодные, чужие глаза, поднос опускается доктору на колени. — Ешь, — в разбитые губы с нажимом тычется ложка с растаявшим клубничным мороженым; Джон слабо мотает головой, и липкое бледно-розовое стекает по его подбородку. — Ешь, — с тем же дьявольским упорством, проталкивая ложку в рот и заставляя проглотить и мороженое, и черные сгустки крови, и выбитый зуб. Мориарти никогда не предлагает нормальной еды — нет, он приказывает Себастьяну кормить пленника остатками жутких сладких трапез. Талая липкая гадость в креманке. Остывший чай, подернутый пленкой молока. Пропитанные джемом отсыревшие тосты. Пирожные — смятые, раскрошенные, размазанные по тарелке. Разбитый, разбитый Джон Уотсон. Себастьян смотрит на него равнодушно и вместе с тем как-то устало, как будто хочет оказаться за много миль от кровавого Зазеркалья. — Пей, — говорит он, поднося к губам доктора чашку, хранящую холод рук Мориарти, и стылый чай мешается с кровью и с горькой слюной Джона. Съешь меня. Выпей меня. Сказочник Джим хочет, чтобы все было по правилам — так интереснее играть. Где-то скачет через пестрые шахматные клетки Черный Рыцарь. Делает неожиданные ходы, подбирается умно и тайно, все слышнее его дыхание, он уже так близко... Но он не успеет, нет, он не успеет.