если честно, я ненавижу вашего сладкого уэйна

Джеремайя трясущейся рукой тянется к крану и включает, не глядя, первое, что попадается. Одно из двух — надеется, что там красный, и братец сварится в кипятке. Ледяная вода внезапной струёй ополаскивает чужую макушку, заставляя Джерома остановиться прямо под душем и с наигранным видом вздохнуть. Судорожно и громко, словно вода способна его остановить. Какой же этот гений глупый. Глупый-глупый и до невероятного возбуждения слабый. Джером обтирает лицо ладонью снова и снова, демонстративно вскинув брови, и всё ждёт, пока это хилое подобие дождя прекратится. Вот так и здесь можно простоять до бесконечности, но терпение у него не железное — далеко-о уж не железное. Приходится отвести голову в сторону и медленно открыть глаза с напускным видом «как же меня это заебало». Нижнее веко устало оттянуто вниз, а зрачки чуть-чуть расширены и смотрят прямо. Предположительно в глаза напротив, но этот засранец избегает встреч. — Зачем ты бегаешь от меня? Джеремайя пытается сохранять спокойствие. Он тут же приоткрывает рот, поджимает со злости губы и продолжает неустанно пялиться на белую намокшую обувь брата через запотевшие и вымоченные очки. Эта слежка, напускная осторожность, аккуратность — чтобы другой не посмел сделать лишний шаг без его ведома. Ловушка. Вода — очень убогая скульптура, появившаяся между ними. Она не остановит Джерома, не даст Джеремайе обратно пройти. Ледяная вода бьёт по лицу, капли снова и снова попадают на очки. Вот бы это была кровь Джерома. Вот бы. В общественном душе цирка неуютно и темно. Открытые душевые кабинки, разваливающаяся плитка, лампочка на одинокой нитке и огромный коридор. Что-то постоянно шумит в соседней каморке, и иногда сама по себе включается вентиляция. Это похоже на обстановку тех самых жутких фильмов, в которых Джеремайя никогда не мечтал побывать. — Выключи воду, — Джером закатывает глаза и дергает нервно плечом. Между ними десяток сантиметров и скрипящая струя воды. Всё это начинает доставать, а разыгранная сцена с якобы безвыходной ситуацией злить. О да, мысль о том, что братец так близко и до невозможности далеко. Феерично. Джеремайя же требует семейного воссоединения. Где-то глубоко в душе. Совершенно точно. Тут, тут или там. Разве нет? Конечно, да. Тут без вариантов. Очки неприятно жмут в переносице. Челка прилизана ко лбу. Парень всё ещё не в силах посмотреть на Джерома, трясётся от прохлады, прикусывает губу, закрывает глаза и начинает кричать. Внезапно так и очень громко, выплёвывая всю горечь и непокой прямо в чужое лицо. Пальцы продолжают сжимать ручку на кране, а в груди что-то злое, незнакомое и безумное так и лезет наружу. Это не останется незамеченным. — Ой-ёй, что ж ты так, — Джером манерно поджимает руки к груди, словно кролик, смотрит на брата якобы с опаской и качает головой, прикидывая, что же может пойти не так дальше. Весь костюм намок, шикарная шевелюра испорчена, по лицу стекает вода тонким слоем, и всё это по вине Джеремайи. Игра в догонялки достигает дедлайна и начинает поднадоедать. Этот вот продолжает орать, подавшись вперёд корпусом, жмётся к углу старой душевой, давит локтями себе на живот и измученно понижает громкость. — Какой же ты громкий парень, — Джером вскидывает руку — брат аж дёргается инстинктивно, подумав, что его сейчас ударят — и ловко завинчивает кран. Расстояние между ними сокращается. В глазах очкастого неоспоримая боязнь, а другому это только на руку. Страшно красиво. — Я никогда не сделал бы тебе больно, — и чем больше Джером болтает, чем ближе становится, тем сильнее сжимается Джеремайя и прячет от него глаза. Это безумие, и его, пожалуйста, не надо трогать. Не надо даже пытаться дотянуться — всё равно не получится. Сейчас бы какой-нибудь люк в дополнительное подземелье, но старый и Богом забытый цирк для такого не оснащен. Не оснащен для побегов от приставучего брата и его полоумных желаний. Между ними четыре сантиметра. Джером жадно сжимает ткань рубашки, схватившись за грудки, и силой тянет на себя, чтобы вытащить братца из укрытия. Шрамы вокруг рта и пересохшие губы чуть ли не царапают мягкие и порозовевшие губки Джеремайи. Поцелуя противнее этого в жизни не случалось. Верхняя губа ласкает нижнюю, и Джером настойчиво стремится её облизать. Он толкается навстречу, ведёт кончиком языка и отпускает одну руку, чтобы схватиться за плечо и скользнуть ниже, поглаживая резко рукав рубашки. Слишком жадно выходит и непостоянно. Руки то здесь, то там. Джером и сам не знает, за что ухватиться: то на поцелуе концентрируется, то тут же забивает и пробирается к штанам. — Нет. НЕТ! — Только когда всё обрывается и нужно вдохнуть воздух для следующего захода, Джеремайя сдаётся и обрывает бойкот. — У! Заговорил. Теперь становится труднее. Пальцы возятся с собачкой, одновременно с этим борясь за право быть ближе. Локтями приходится пихать в ответ. Угорелая улыбка не слезает с омертвевшего лица — наоборот, кажется, словно Джером тут живее всех живых. Он вжикает замком и расстегивает молнию на чужих дорогих брюках. Джеремайя не устает рыпаться и толкаться, всё стараясь отодвинуться и пряча глаза. Их лица напротив. Действовать трудно, потому что братец дергается, как глист, и притворяется, что ему не нравится. — Ладно, ладно. Стой. СТОЙ, Я СКАЗАЛ. Замри. — Джером мгновенно серьёзничает и цепляется за чужие плечи. Хорошо было бы, если б Джеремайя понял, что это всё к лучшему. Тупица. Он, правда, жаться не перестаёт, но открывает глаза и смотрит в те, что напротив. — Я тебе не нравлюсь? — Я. — Можешь не отвечать, знаю, когда-то и я был красивым. — Сарказм так и хлещет сквозь сжатые крепко зубы. Джером театральничает много и двигает шеей в такт словам, будто каждый раз от чего-то уклоняясь. Он руки медленно — очень медленно — опускает и расправляется с пуговицей, чувствуя, как брат напрягается. — Тише, тиш-шш. Всё будет хорошо. Джером начинает опускаться, не сводя глаз с лица брата, а потом резко вскакивает и снова целует его, сминая губы своими шершавыми. Язык грубо и по-французски лезет дальше, проникая к дёснам и зубам, выискивая чужой язык. Парень дышит ошалело и тянет брюки вниз, зацепившись за края. Его лица едва заметно касается влага в очередной раз, и отстранившись, он понимает, что братец плачет. Внизу холодно. Опустившись на колени, Джером продолжает стаскивать штаны до щиколоток. Член брата, спрятавшийся за трусами, будоражит сознание, и тот продолжает его прятать, прикрываясь руками. — Не надо. Джером закатывает глаза и пропускает это мимо ушей. Это плата за все несуществующие попытки убить брата даже тогда, в детстве, разве непонятно? Это что-то запретное, порочное, гадкое, грязное и безобразное. Для одного — развлечение, для другого — омерзительное воспоминание на будущее. На память, на случай смерти. Джером шмыгает носом и облизывает губы, растягивая и без того вытянутую улыбку до ушей. Он опускает резинку трусов, несмотря на ошалелые протесты, вытаскивает член, придвигается поближе и — как там говорили, не чувствует боли? — задевает зубами чувствительную плоть. — Твою мать. Зачем о ней вспоминать? Хороший, хороший мальчик начинает браниться. Это по вкусу Джерому, но он тут же зализывает цапку и открывает рот пошире, отстраняясь. Обещал же не делать больно. Слюна капает вниз по губе, стекает по вскинутому подбородку. Кончик языка снова прижимается к головке, и Джером целует уздечку, сомкнув губы. Он целует головку, целует основание и мажет губами по стволу. Язык вырисовывает узоры, и парень расслабляет глотку, насаживаясь ртом на член. Губы, красные и опухшие, обхватывают головку, глаза открыты, а пальцы сжимают основание. Что-то сверху ложится на макушку, и Джером надеется, что ему удалось. Выпустить демона. Выпустить дьявола. На свободу сквозь прутья клетки «Джеремайя». Пальцы сжимают волосы сильнее. Становится больно у корней, но от этого только ещё прекраснее. Джером вынужден заглатывать побольше, ещё больше, потому что настойчивый кулак упирается ему в загривок и заставляет зажмурить глаза. Даже сейчас его улыбка не перестает расползаться по лицу. Кажется, вот-вот и всё начнет трещать по швам. Чужой член упирается в нёбо. Джером языком сдвигает головку в сторону и прижимает её к щеке изнутри. Джеремайя сверху что-то желчно добавляет, нечленораздельно бурча. Даже сейчас хочется закатить глаза. Гаденькой улыбкой Джером вынужден давиться. Увлажняя слюной головку, он не поднимает глаз — это слишком уродливо и ни черта не эстетично. Его брат толкается навстречу, вбивается в него и покидает ебаную зону комфорта. Братья все же, и большинство привычек, манер и желаний у них делится на двоих. Джеремайя постанывает, прикусив прилежно губу, двигается, цепляется за пряди волос и подносит свободную руку к своему лицу, засовывая пальцы в рот, чтобы облизать их и смочить обильно. Очки съезжают с лица. Валеска рот буквой «о», а голосовые связки выталкивают безбожный стон. Вкупе с атмосферой говёного душа это выглядит весьма сомнительно. Грёбаные рыжие патлы и шершавый горячий язык. Джеремайя рукой хватается за что попало и царапает ногтями голую плитку. Вторая пятерня стягивает пряди волос на чужой макушке. Он готов их все отодрать со злости. Потому что не помнит, зачем. Как. Как здесь они оба оказались. Ему лишь бы до точки себя довести, но так, чтобы крыша осталась на месте. Чужой язык сводит с ума, покуда скользит по нежной коже. Мышцы стягивает, и нет желания стоять на ногах. Джеремайя толкается пару раз навстречу и кончает, спустив прямо в рот. Так ему и надо. Сам посуди. — Мамочка не поверила бы, — Джером отстраняется, шмыгнув носом, и пальцами левой руки вытирает любвеобильно рот. Очкарику едва ли смелости хватило бы до себя дотронуться. Он же недотрога. Хороший. Идеальный сукин сын. А тут что? К чёрту. Джером сплёвывает на плитку, желая сблевать смачно вдогонку, и ладонью обтирает подбородок, высовывая язык. — Ты невкусный. Валеска скалится ядовито и медленно приспускает голову вниз, чтобы исподтишка глянуть на брата. Улыбка расползается по лицу фарфоровыми трещинами. — Ты так редко стал смотреть на меня, — мышцы затекли, и поэтому встать на ноги — целый челлендж. — Ёбаный Брюс Уэйн или что это? Подумать только, а раньше ведь я был самым очаровательным для тебя. — Нет, не был. — Был. Джером предупреждающе вскидывает палец и смотрит на брата со всем свойственным ситуации напряжением в глазах. — Может, это потому что мы никогда не доходили до главного? О, тебе понравится. — Громкость в голосе понижается, речь становится медленнее. Джеремайя снова теряется, будто выпуская поводок с остервенелой псиной из рук. — Как тебе больше нравится? Спереди, сзади, наездником, без рук? Хочешь поскакать на мне, сжать меня, раздеть? Я готов затрахать тебя до смерти, — Джером кусает щёку изнутри и задумчиво гудит себе что-то под нос, выдумывая разное. Ему нравится быть сильнее, как и нравится знать, что братец никуда не сбежит. — Я никому не расскажу, потому что скорее всего совсем скоро буду мертвым катиться с обрыва в вырытую для меня яму, пока ты займешь мое место. Жалкое подобие Джерома. Но пока я живой, — он подходит непростительно близко и перегораживает чужим ладоням путь, не позволяя надеть обратно штаны. — Я буду делать только то, что захочу. Между ними расстояние в три ладони, которые невозможно сжать в дружественном жесте. Джеремайя задницей дрожит. Дрожит всем телом и снова по-своему поджимает брезгливо губу. Ему обидно за то, что брат такой, и с этим ничего нельзя поделать. — Это не насилие, я.. ха-ха! ты сам всё сделаешь, верно? — Джером играет бровями и хохочет, словно ужаленный. Смех эхом разносится по душевой. Его руки на чужих бёдрах, и вот он собирается их убрать, как чувствует ледяные ладони на собственных щеках, и то, как Джеремайя прижимается к его губам. Тело подается навстречу, и брат — тот, что чуть глупее — оказывается связанным собственными канатами. Такой приставучий, доставучий. — Я.. я нормальный на вкус, думаю. — Валеска настолько дерганный, что аж шеей трясет, в то время как кончик его языка пробует на вкус остатки спермы. Джером не верит своим ушам, выгибает бровь и яростно вжимается в чужие бедра, языком обтираясь о чужой язык. Сейчас бы оторваться, и еще реплик двадцать вбросить про то, как неразборчив Джеремайя. Необходителен. Слишком сообразителен. И долго думает, контролирует, злит. Джером упирается коленкой между чужих ног и трётся грубой тканью джинс о член брата. У того аж мускулы на лице вздрагивают, но он спокоен, вдыхает носом воздух и выдыхает через приоткрытый рот. — Разденешь меня. Валеска номер два закатывает глаза. Прижать бы холодное дуло пистолета к его голове, чтобы расслабился, расслабился, расслабился и громче стонал. Трение набирает обороты. Джером заведён до предела и действует манерно притягательно. Он проталкивает язык в чужой рот, целует жадно и по-французски, кусается, выпуская капельку крови с чужой губы, и собирает её, всасывая. Джеремайя тянет руки к краю его рубашки и начинает с самой нижней пуговицы. Даже тут по-особенному. Не так, как у всех. Их языки пляшут танго, ласково сцепляясь и вновь разбегаясь. Хочется стоя, сидя и прямо так. Джером вытягивает шею и встречает глазами потолок, когда кончик языка его братца обводит левый сосок. Джеремайя действует очень быстро, будто мечтая, чтобы это закончилось. Он всасывает горошинку, мнёт её и заставляет близнеца еще больше покраснеть. Он покрывает грудь Джерома поцелуями и лезет руками к ширинке. Пальцы пытаются быстро расправиться с замком, но это трудно. Джером выталкивает его и всё делает сам, глядя на молчаливого брата с его обманчивой неуверенностью. — Кого ты пытаешься наебать? Ты ведь хочешь меня. Он спускает свои джинсы до колен и рукой обхватывает член брата. Джеремайя сглатывает и смотрит на его трусы. — Потрогай, тебе понравится. Валеска оттягивает резинку боксеров и достаёт член наружу, сначала держит его, затем пальцем большим мнёт головку. Они заканчивают эту часть взаимной дрочкой, снова нагоняя Джеремайе раунд. — Если спущу сейчас, не смогу в тебя кончить, не смогу испачкать тебя и бросить здесь. Джером головкой собственного члена трется о член брата и стонет гортанно. Слишком близко, слишком доступно, слишком досягаемó. — Тебе нравится, как мы играем? Приходится поддаться, лишь бы не отвечать на этот вопрос. Джеремайя прижимается к чужой шее, выпускает клыки и мажет языком по пятну засоса, втягивая губами участки кожи. Сил нет терпеть всё это, и брат явно не доведет дело до конца, пока не получит своего. Вот он разжимает пальцы, отстраняется и убирает руку с чужого изнывающего члена, приближая пятерню к лицу. — Их надо очень сильно обслюнявить, чтобы больно не было. — Я не хочу так. — Ты видишь здесь ёбаную аптеку? Джеремайя и сам хочет. Правда, очень хочет. После всех этих облизываний, дрочки и охуительного минета. Он смотрит на чужие пальцы, которые непростительно близко и уже бесцеремонно касаются раскрасневшихся губ. Кончик языка прорисовывает дорожку между ними, и Валеска заглатывает без шансов. Это не очень приятно, если учитывать, что ситуация вне зоны его управления, а скорость происходящих событий спешит в дабл-темпе. Он боится не чужих рук и настойчивых прикосновений, а того, что всё происходит не по его задумке. Джеремайя хочет. Очень хочет. Но не так. Медленнее. — Ай, — его щекой прижимают к плитке и давят со спины, расправляя лопатки. Джером пальцами по плечам, а второй рукой лезет к дырочке, раздвигает ягодицы, дышит ебано и средний палец свой суёт. — Нет, погоди. — Внутри всё сжимается, и расслабиться нереально. Валеска жмурится, — всё прекращается на мгновение — ощущает ладонь на груди, пальцы вокруг соска и томное шипение на ухо. — Чем развратнее себя ведут дохляки, вроде тебя, тем быстрее кончают. Просто представь, — тут стоит копать глубже, — что я тебя купил. Или же, мхм, снял. Просто представь, что ты мой на одну ночь. Полностью. Укус приходится на видное место. Джером затыкается лишь благодаря собственному порыву и хватке. Его пальцы спускаются вниз и давят на поясницу. Отходя назад, братец заставляет Джеремайю прогнуться в спинке, покорно подчиняя себе. — Трахни меня, п-пожалуйста, — Валеска ладони распятыми перед собой держит и в плитку подушечками пальцев вжимается. Гордость — в задницу. Это же просто Джером. Он ведь никому не расскажет. Палец больно проникает внутрь. Второй заходит позднее вдогонку со слюной. Так или иначе, это проще, чем тянуть девчонку. — Ты уже трогал себя, врунишка. Я это то-очно знаю. — Ай, тс-с. Смачный шлепок по ягодице — столь унизительно. Джеремайя стискивает губу зубами и выдыхает. — Знаешь, сколько их было до тебя. Джером уже не слушает. Он качает только головой и трётся головкой члена у входа. Плевать, под каким углом, как больнее и куда проще. Новый всхлип, вскрик, приходится всаживать. Рыжик ладони сжимает до покраснений на чужих бёдрах и набирает темп. Его член сжимают тугие стенки Джеремайи. Он трахает грубо, резко, не останавливаясь при криках «стоп». «Ну конечно». Как тебе такое? Его член до конца заходит, и как-то это неправильно, что без приглашений, но. Но очкарик сам подставил задницу, а теперь недоволен и всё такое. Хнычет, воет, срывается на крик. Даже имя его кричит, заводя сильнее. На предложения и монологи сил не хватит. Бравый способ братца заткнуть. Джером вколачивается бешено, чувствуя и пот, и слёзы. Он зубами в плечо и смачно кожу целует, но в ответ лишь «блять, Джером». Кто еще тут блядь. Джеремайя плотно сжимает губы и подается сильнее навстречу, выгибаясь в пояснице по-кошачьи и срываясь на стон. Он по-блядски двигается, скулит и трясётся, прося о том, чтобы ему в рот засунули пальцы. Снова занято, заткнуто, закрыто. Джеремайя их вылизывает и вот-вот, но что-то тёплое и липкое прямо внутрь сливается и бля-я. — Тебе так.. мм, нравится быть униженным, и ты мечтаешь отсосать своему брату. Джеремайя кивает головой и обволакивает слюной фаланги чужих пальцев. Его выражение лица меняется, и он толкается к плитке, спуская прямо себе в руку. Тут-то Джером не уследил. — Хочешь отсосать мне прямо на могиле мамочки, чтобы она знала, как хорошо нам живётся? С громким причмокиванием Джеремайя выпускает пальцы изо рта и выдыхает, кашляя. Перед глазами плитка, сзади — Джером, и его сперма очень досадно и медленно стекает по бедру. Хочется выть от отчаяния, потому что после оргазма секс остается позади и все эти «хочу» исчезают, на место них же приходит «что я наделал». Джеремайя пытается обернуться, но тут же оказывается прижатым к стене по-новой. — Хочешь, чтобы я позвал друга? — Джером, нет, остановись. Прошу тебя. Валеска лезет к чужому загривку и зарывается носом. Слишком устал, чтобы даже бежать. Он шрамом трётся о волосы на затылке и мычит протяжно. — Тц. Я же пошутил. Этажом выше — зеленый газон заброшенного цирка. Повсюду катает полиция в попытках одного поймать, второго — удержать.