222 — 111

— может, сегодня устроим чаепитие? — как ты, кейт? выглядишь унылой. — хочешь, прогуляемся после занятий? — уоррен одолжил мне парочку фильмов, давай посмотрим вместе? кейт пытается выдавить из себя подобие улыбки и отрицательно качает головой: — не сегодня, макс. у меня много дел. — прости, я сейчас не в настроении. немного не выспалась. и каждый раз ее отговорки слишком похожи на предыдущие, чтобы им можно было верить. и каждый раз это подобие улыбки ни на йоту не убеждает макс в том, что у нее все в порядке., но макс не переступает поставленного перед ней барьера, понимающе кивает и уходит., а потом стучится в ее комнату вновь, и вновь подходит в аудитории, и вновь приносит ей чай, хоть кейт и не просила. хоть кейт и не хочет никого видеть. хотя кейт на самом-то деле. уже поперек горла… нет! кейт взмахивает рукой — и. щелчок, щека горит от пощечины, а кейт кусает губы до боли, зная, что боль приводит в чувство и расставляет по местам все мысли. боль — это хорошее наказание для самой себя, только если ты не получаешь от этого удовольствия. она смотрит на раскрытую тетрадку перед собой с недописанными конспектами и поспешно захлопывает ее, убирает в стол. нет-нет. нет. все. хватит. не могу. в дверь стучат. — кейт, я принесла твою книгу, можно войти? — да, дверь открыта, макс. кейт не оборачивается, делая вид, что занята разглядыванием стола, а макс, видимо, нужно время, чтобы привыкнуть к изменениям, произошедшим в комнате своей… подруги. — можешь положить книгу рядом с моей сумкой. спасибо, макс. кейт сама не знает, хочет ли, чтобы колфилд ушла. она горбит плечи, выставляя перед собой штыки, и чувствует, как кожа натягивается на шипах драконьего хребта; макс чем-то шуршит, и кейт раздражает эта ее особенность везде совать свой нос, но сил уже нет просить ее побыстрее уйти. макс единственная, кто пытается ей помочь, и кейт это ценит. правда. она не хочет, чтобы макс думала, будто ей не нужна эта забота. кейт считает, что, вероятно, давно уже умерла бы, не будь рядом макс. — кейт… что было на той вечеринке? кейт вздрагивает.

мир вокруг прыгает в разные стороны. от нейтана вкусно пахнет одеколоном, сигаретами и травкой. от музыки кружится голова.

— я… не помню. — совсем ничего? кейт медленно, словно это доставляет ей боль, вздыхает, и стискивает пальцами виски. — это видео, макс… это не могла быть я. это кто-то другой. такого не могло произойти. не со мной, макс, понимаешь? — кейт, ты пила? — я не напивалась! кейт резко вздернула голову, впиваясь в макс глазами. и тут же снова отвела их в сторону, морщась. вспоминая. — никогда. я выпила один бокал вина. — но после бокала вина воспоминания не пропадают. — я… не знаю. после все такое смутное. музыка, люди… макс хмурится, присаживаясь на диван. закидывает ногу на ногу и думает. у нее веснушки по всему лицу, которые ей не удается закрасить, и волосы в таком состоянии, будто она не знает, что такое расческа., но кейт не осуждает. она сама себя в зеркало не видела уже несколько дней. — тебе могли… что-нибудь подсыпать? кейт понимает, что могли. и даже понимает, кто. она это почти-что помнит. /// мы во всем разберемся. что ты скрываешь? я помогу тебе. давай как тогда, кейти, пошли ко мне. шлюха. мне стыдно, что ты моя дочь. зачем тебе все это нужно? тебе в церковь не пора? ты будешь гореть в аду. /// — кейт… ты должна войти и в мое положение тоже. я не могу носиться с каждым учеником… я просто твой учитель, а не родственник и не нянька. и мистер джефферсон тоже. никого. нет. дождь. господи, почему ты позволяешь этому происходить со мной? неужели такова кара за маленькое желание познакомиться с новыми людьми? почему такие, как виктория чейз, не страдают так же, как и я? это ли твое правосудие? справедливость? господи, почему ты молчишь? заливает глаза. ответов нет. люди отводят глаза. бессмысленность. непонимание. невыполненное обещание. все довольно просто, если ты наблюдаешь за этим сверху. я богохульна? я грешница? скоро все закончится. /// это белый танец, а, может, просто хаотичное движение конечностей, отделенных от тел. пронизывает поперек, вдоль, вдоль-поперек, наискосок, вбок, вправо и влево, ты несешься вверх-вниз, тебя ведет, но, на самом деле, ты находишь между севером и востоком, между югом и западом, это перпендикуляр твоего существования, угол девяносто градусов; на самом деле, ты ведешь себя сам — среди жизней, людей и определенного количества ударов сердца. на самом деле, все очень просто, и ты можешь бесконечно оправдывать это количеством выпитого алкоголя и принятой наркоты, вот только в этом состоянии ты становишься самим собой, точно таким, каким быть в настоящем мире боишься. ты трясешься, будто сука чихуахуа, и ты смертельно больна — своей верой, своим богом, своей жизнью, самой собой, это такая едкая херня, квасит тебе лицо и руки, превращает в сухую луковицу, в гнилое яблоко, возьми с земли да съешь; ты серьезно полагаешь, будто хоть одна из тех петиций, что ты подписала во имя спасения природы, имеет хоть какое-нибудь значение, и тебя саму по ночам косит из стороны в сторону от понимания, какая же ты — пустышка. ты копаешь себе гробницу достойного человека, чтобы жить и не думать о смерти; ты хочешь обеспечить себе хорошенькую жилплощадь в раю заранее, как будто бы действительно веришь в рай; я говорю об аду на земле, а ты — у тебя шары, как блюдца, ты не соображаешь, я тоже, все просто. все просто. тебя бесит. меня бесит тоже. это уже немножко сложнее. вот только вопрос — разобралась ли ты, что это за бес и как его зовут? /// подошвы туфель бьются о ступеньки, пока кейт марш с размаху бьется о свои догматы, будто о скалы, об чужие спины, зубы, слова; кейт марш хватается за перила, словно это руки людей, готовых ей помочь, но она вспоминает снова и снова: ты должна войти в мое положение, и она кричит снова и снова: а кто войдет в мое? возможно, это замкнутый круг или уроборос; возможно, ковчег построили, но она не успела; возможно, богу действительно плевать на жалкую девчушку, которая во всем виновата сама, а, возможно, бога просто нет. кейт марш спешит по лестнице вверх, спешит взглянуть на свой мир сверху вниз, как настоящий иисус христос, и это не богохульство, это — желание найти, наконец-то, выход из лабиринта, из замкнутого пространства, из миллионов стен и коридоров, из собственной, мать ее, жизни. это кошмар, из которого она никак не может проснуться. кейт спешит наверх, и кожа ее лица — раздраженная язва, вспухшая и красная, залитая дождем, отчаянием, обидой; кейт марш кричит всему миру: НЕНАВИЖУ, и сама ужасается от этих слов. почему никто не понимает меня? почему все осуждают меня? почему всем плевать на меня? кейт взлетает по лестнице вверх, будто морская птица на потоках соленого ветра, и ее тело врезается в железные двери, ведущие на крышу, словно в стекло воробей. она напирает, как упрямый первобытный человек, и скалит зубы от напряжения, будто львица; ее руки остервенело трясут замок и цепи, ее руки ударяют кулаками по не поддавшейся поверхности, и кейт скулит: ну почему. ну почему, господи, ты так жесток. я бы могла окончить это здесь и сейчас. так зачем я еще нужна тебе на этой земле…