222 — 111

ну, вспоминай. — да, мама, все в порядке. — да, мама, все хорошо. моя внеклассная деятельность процветает. моя успеваемость — рекорд всего блэкволла, и я не понимаю, почему мне до сих пор не вручили золотую статуэтку и чек на миллион долларов. я хожу в церковь чаще, чем когда бы то ни было, и молюсь даже дольше, чем в детстве. я развожу бесплатные обеды в дома престарелых и кормлю бездомных животных за свой счет. создала клуб борцов за экологию и каждые выходные убираю мусор вместе с моими друзьями на пляже и в лесу. мои оценки повысились еще больше, потому что все свое свободное время я уделяю учебе. я постараюсь быть еще лучше. прости меня, если я тебя разочаровываю. — у тебя был небольшой передоз. ничего критичного. мы даже в больницу не поехали. кейт смотрит наверх и слушает мерную молитву служителей церкви. ей становится не по себе. она чувствует себя обнаженной перед глазом божьим и вспоминает, что не посещала храм уже пару недель. и не посещала бы еще всю жизнь. запах воска и чувства вины порождает в ней стыд. и вслед за ним — чужеродную (и все же родную) злость. она ощущает себя грязной, блохастой псиной, забредшей на выставку чистопородных лабрадоров; она ощущает себя порочной ведьмой, достойной сожжения на костре, и знает, что ради искупления сама должна взойти на круг, выложенный сеном. она ощущает себя бастардом, рожденным портовой шлюхой от короля, и выращенным во дворце с вечным знанием своего места — рядом со свиньями в их вонючем хлеву. из нее будто выкачали всю кровь и раздали нуждающимся, а ей не оставили и капли; кейт хочет жить. кейт хочет знать, что она не хуже других. она стоит перед распятьем на коленях и пола касается лбом. она убегает из церкви прежде, чем совершила бы все обряды. она не ставит ни единой свечи. глаза святых провожают ее и сжигают презрением. прихожане качают головой. служители церкви знают, что ее ждет после смерти. они знают. они все знают. осуждение становится ее манией. кейт бежит по улице и видит, как прохожие косятся на нее. кейт лежит в постели и знает, что кто-то сейчас упоминает ее имя, щелкая зубами. кейт смотрит на нейтана прескотта и прячется, а нейтан прескотт хочет, чтобы она показала то, что пытается скрыть. нейтан прескотт высмеивает то, чем она гордится. нейтан прескотт называет ее стремление быть лучше ложью. нейтан прескотт говорит ей то, что она хочет (втайне от самой себя) услышать. рядом с ним она чувствует что угодно, только не чувство вины.

///

в голове бьется четким движением жилка, что это — последняя капля, но кейт игнорирует ее. она должна все узнать. а затем напряжение в зажатых плечах уходит. а затем поганые мысли, не дающие ей спать, отступают куда-то на второй план, и глаза, смотрящие с укором откуда-то из-под корки головного мозга, пропадают; а затем кейт оседает на спинку пассажирского сидения и медленно выдыхает дым через ноздри, чувствуя, как слезятся глаза. страх исчезает, надуманная иллюзия, — он никогда не существовал. кейт слушает размеренный стук своего сердца. ее тело — комок нервов — вдруг развязывается из морского узла, в который она его завязала, и расправляется крыльями на солнце, блестящими, чувствительными, свободными; она аккуратно зажимает скрученный пергамент губами и тянет за ниточку снова — и волна спокойствия разливается по ее холодным, будто отмершим, конечностям. кейт знает, что нейтан уже однажды научил ее курить траву. она знает, что тогда это решение далось ей проще, и знает, что после первых нескольких затяжек все в мире становится очень простым. ты просто понимаешь, что действительно — все просто, все легко, все правильно, все не стоит абсолютно ничего, а еще кейт знает, что это не эффект дури — это эффект, который появляется из-за вырожденного, но заново рожденного спокойствия в ее теле. кейт помнит — нейтан объяснял. на сознание трава не влияет никак. ты остаешься собой. это не лсд. это не галлюциногенная хуета. тебе никто не предложит, если не захочешь сама. все нормально, все в порядке. кейт даже не предполагала, в какую клетку загнала себя. даже не знала, как сильно окаменели ее мышцы, сейчас вытянувшиеся змеями; осуждение, взращенное в парниковой клумбе, пропадает, становится прозрачным и несущественным, а мысли остаются ясными, принадлежащими ей, выстраиваются в ровные линии, балансируются, устаканиваются, кейт теперь даже думать — легко, и разве такое состояние можно назвать плохим? разве пропала ее любовь к богу? разве чувствовать себя хорошо — это плохо? разве она ведет себя недостойно? наоборот, ей хочется любить. ей хочется любить. кейт поворачивает голову к нейтану, занятому новой самокруткой. тело становится отзывчивым, и кейт чувствует прикосновение щеки к гладкой, мягкой коже сидения, чувствует тепло чужой худи, чувствует, что ничего не меняется, и что нейтан — все тот же, просто немножечко лучше. ее суждение становится непредвзятым, рациональным, сторонним, абстрагированным, не зацикленном на мелочах, и кейт, как тогда, снова кажется, что она начинает понимать его. — ты мне расскажешь? — спокойный, льющийся медом голос, который кейт сложно узнать — когда еще она говорила (говорила, а не лепетала?) спокойно, не дергаясь, не озираясь, не всхлипывая, не дрожа? когда еще она бы почувствовала себя лучше? — если хотелка не убавилась, то задай вопрос, — это его своеобразное приглашение к разговору. теперь кейт слышит — сейчас он не зол и в слова не вкладывает ни капли агрессии. а раньше не замечала. раньше кейт думала, что нейтан без злости не существует, и что каждое его слово — попытка вскрыть тебя вдоль и вбок. такой у него образ взаимодействия с миром. так он умеет. иначе никто не учил. разве нейтана можно за это винить? — что было на вечеринке? — это так просто, да, кейт? — м-м, алкоголь. наркота. девчонки. — нет. у нас. у тебя и меня. ведь что-то было. он усмехается. и эта усмешка — не яд, отравляющий ей жизнь. эта усмешка — довольное урчание кота, который наконец получил то, чего так ждал. — много чего. — мы?.. — нет, если ты о том-самом-о-чем-с-детишками-не-говорят. но многого я и сам не помню. все были в лютое говно. это одна из самых охуенных вечеринок вортекса, я считаю. даже не знаю, почему всем так присралось это твое видео. мы все заебенно проводили время вместе. нейтан затягивается новым косяком и больше кейт не предлагает. она и не просит. где-то крутится невольная мысль (воспоминание) о том, что ей от большего количества может стать плохо — слишком уж ты пока что чистенькая. свой бычок она тушит в пепельнице, которую нейтан уже поставил на подстаканники, пока он не начал жечь пальцы. — так... мы были все время все вместе? — ну, вначале да. потом кто-то вырубился, кто-то уехал, кто-то ушел трахаться. кажется, ты, я и вик поехали на пляж и тусили там. дальше уже плохо помню. вик кто-то позвонил, и мы съебались в общагу. она свалила, а мы зависли у меня в комнате. не особо это помню. но мы были не в состоянии трахаться, так что — не переживай, твой цветочек не раскрыт. потом тебе уже стало хуево, тебя рубило и тошнило, так что я дотащил тебя до твоей норки. кейт шумно выдыхает. пока что она не понимает, как должна реагировать на эту информацию. пока что в ее сознании вспыхивают какие-то обрывки воспоминаний, складывающиеся в одну единую картину. и все же ей казалось, что нейтан чего-то не договаривает. — если мы нормально общались на вечеринке... — кейт хмурится, пытаясь сформулировать мысль, — почему все теперь так сильно ненавидят меня? — дважды два сложи, гуманитарий. ты ведешь себя, как монашка, которая не знает слова «секс» и всех рокеров считает сатанистами. это скучно. на вечеринке ты была свободной девчонкой и слала правила нахуй, никто не ожидал этого — всем понравилось. и тебе тоже. а через несколько дней ты появляешься и смотришь на всех, как будто тебя, как минимум, насиловали всем блэкволлом во главе с сэмюэлем. вик это взбесило. она порядком ненавидит ложь. ложь. кейт смотрит через лобовое стекло и пытается анализировать. виктория считает, что она обманула ее? поэтому она распространяет это видео? — я ведь не обманывала ее, — с некоторой обидой озвучивает свою мысль. — ха. верно. ты обманула всех. если тебе не поебать, в чем я сомневаюсь, выясни с ней это сама. — она пошлет меня. я ведь просто груша для битья. — блять. не зли меня. то, кем ты сама себя считаешь — только твои ебаные проблемы. ты только ноешь. это было сложно признавать, но нейтан прескотт прав. нейтан прескотт советует кейт марш, как ей вести себя. нейтан прескотт читает ей нотации. нейтан прескотт разъясняет ей на пальцах, что на самом деле происходит. и кейт не чувствует, что это неправильно. — какое вам вообще дело до меня? — без претензии. — никакого. ты думаешь, в этом городе кому-то до кого-то есть дело? я тебя разочарую. но через какое-то время нейтан добавляет: — всем похуй, какая у тебя семья и во что ты одеваешься. срать на социальный статус. нам с вик давно на это поебать. зато не похуй, что ты делаешь и как ведешь себя. — теперь ты тоже лжешь. ты и вортекс всегда унижаете людей из более бедных семей. — пф, всего лишь дурацкая закономерность. нищеброды видят в тебе урода только потому, что у твоего папки дохуя бабла. и ведут себя так, будто им все обязаны за то, что они нищеброды. — ты сам делаешь из себя урода. и это было зря. по воздуху будто проносится электрический заряд. кейт успевает только вжаться спиной в спинку сидения и увидеть блеснувшие яростью глаза: — не лезь. в мою. голову. сука. и он резко газует. /// красный внедорожник влетает на молчаливую парковку академии блэкволл и, затихая, громко свистит шинами об асфальт, будто собирается снять с него скальпель — и, на счастье прескотта младшего, у него нет свидетелей. пространство замечательно пустынно и мертво. минута за минутой друг об друга толкаются и злятся, не пропуская ни единой вперед. красный цвет здесь лишний и абсолютно бесполезно режет глазницы. кейт, подбитая пулями чайка, бросается в истошном движении на дверь, и та отвечает ей ехидной стойкостью, закрытая на замок своим рогатым хозяином, а за окном — дорожка к кампусу, путеводная ниточка, берет тебя за нос и воротит сливой вокруг своей оси, планеты ходят ходуном, посмотри-посмотри, тебе ведь хочется сбежать, правда? на место спокойствия приходит страх. и мышцы, выглаженные, вновь сгущаются в тугие струны; кейт затихает. наблюдает за стеклом свою мимолетную правду. кто-то размеренно играет на этой переломанной скрипке. а когда в последний раз ты в руки брала свою? а когда в последний раз ты мотала раскаленное железо поверх своих сухожилий-запястий-шеи, а когда в последний раз видела солнце и небо, и звезды? ответы на эти вопросы прочитаешь на том листке бумаги, что впился тебе в ступню. нейтан молчит. ты его не видишь. ты дышишь раскаленно поверх стекла и собираешь в ладони гравий из-под скрежетающих его зубов. не дыши. но ты дышишь. и слышишь, вздрагивая всем своим нелепым телом: — радуйся, сука. тебе не понять моих чувств. неуместное, неверное, совершенно не то, что услышать ты готовилась; совершенно не то, что он собирался сказать. кейт зверенком затравленным оборачивается и видит схватившиеся за руль в истошности руки; этот страх вовсе не из-за опасности. этот страх из-за очередной. пропасти. но тут раненный зверь выглядывает из-под слоя своей ярости и громко, предупреждающе шипит: — если я узнаю. что ты кому-то проболталась про этот день. или что-то сказала про меня. я убью тебя. и я не шучу. он делит слова лезвием своей ненависти, будто снимает с мяса кожу, а затем добавляет небрежно и грубо, вскидывая подбородок: — оставь эту худи себе или выброси. после тебя я все равно не смогу ее больше носить. и кривит рот. мерзко. ему мерзко, кейт, а ты еще двадцать минут назад думала, что он не так уж и плох. щелкают замки, нейтан хлопает за собой дверью, и кейт едва успевает выскочить следом, как он закрывает тачку обратно — и уносится вихрем прочь. нейтан — попавший в железные зубья капкана волк, истерзавшийся до основания и превративший лапы свои в кровавую кашу, но рычащий, клацающий челюстями и не дающий себе помочь — кейт наблюдает, как удаляется его красная куртка, и лишь усилием воли подавляет в себе желание кинуться за ним. холодный ветер дует ей в спину. на разгоряченное лицо летят мелкие брызги-капли дождя, и, кажется, уже вечереет. сколько проходит времени? мимо них. пустота пугающая в желудке ворочается, как спящий лесной царь. она протирает глаза пальцами и вдруг вздрагивает, прикасаясь к правой стороне лица. скула, висок и челюсть вспухли и болели, будто кто-то проехался по кейт бульдозером. правое плечо тоже отдавало нытьем, но больше всего дверь приложилась по лицу. теперь ходить и светить своими ранениями. прекрасно. ей необходим хотя бы лед. приложи его к своей израненной душе. и давай, поплачь. поплачь о себе снова, словно с тобой приключился несчастный случай — подвернула ногу. слетела с лестницы. шагнула с крыши. получила пулю в висок. поплачь, поплачь, ты ведь этого не заслужила; ты ведь была так молода, так юна, так свежа и невинна, бутон лотоса нераспустившийся, ну, поплачь. где твои слезы? тебе совсем себя не жаль? кейт слышит, как трещит ее кожа под натиском ломаных ногтей. землетрясение. горный обвал. снежная лавина. ее должно смести, будто щепку, и превратить в пыль, но кейт стоит, омытая прибрежными волнами; ей думается-кажется, что понимание приходит, или давным-давно пришло, просто игнорировать очевидное, такое страшное — проще. кейт подставляет искаженное лицо под брызги мороси и вдыхает полной грудью свежесть города, которому не было суждено умереть; свежесть собственной жизни, которой не суждено оборваться. следующей ночью она впервые спит без снов и слез. /// что ей нужно? друзья, деньги, наркота? есть толпа второсортных шизиков, которая считает ее святой, а святых учат (хотя бы тех, от которых скрывают мирскую истину), что деньги — лишь воздух, уходят и приходят, пустое место, человеческая смертная мечта, переработанное дерево; и кейт, конечно же, этому верит. взгляните в ее наивное лицо пятилетнего ребенка — верит в санта клауса и в чудеса, одаривающие подарками за каждый хороший поступок. мамочка погладит по головке за хорошие оценки. благословил меня коньяк на риск признаний, и все претензии к нему. все претензии к количеству дерьма, что я съел, что я вдул, что я втер в десна, что я выпил, что я закапал в глаза, что я ввел внутривенно, спрячем все под длинными рукавами, никто не заметит, идиоты — кейт останавливает взгляд, прицельно ищущий голубую вену. кейт аккуратно вынимает из его рук шприц. давай как-нибудь в другой раз — и, нейт, придурок безмозглый, разрешает ей найти его вену самостоятельно. прикоснуться к ней губами. оставить отпечаток языка. нейт, придурок безмозглый, разрешает ей все. и она, такая охуительно красивая, с распущенными русалочьими волосами, с полуулыбкой всезнания (не человеческого — бессмертного), с белыми ладонями, с черными от кайфа глазами и розовыми щеками, она такая, такая-такая-такая, такая красивая. и пахнет от нее безумно. нейтан дышит. в нем порядком уже всего запрещенного-разрешенного-несуществующего, но теперь его прет совсем не от веществ. ему мозги сворачивает всмятку, когда он перебирает эти волосы-волны, это жидкое золото, когда зарывается в них носом, когда врезается переносицей в нежную лебединую шею, такую тоненькую и беленькую, хрупенькую, возьмешь, посильнее нажмешь — сломаешь, поэтому не нажимай, нейтан. ты ломаешь все, до чего дотрагиваешься. любуйся издалека. нейтан смотрит в потолок, зажевывая тьму. он смеется смехом над собой, а еще над кейт, которой не рассказал ничего — и, правда, где здесь истина? нейтан не верит в такие сны. нейтану хватает миражей, которые разгадывать — собирать мозаику из космических тел, а его жизнь — тот еще иллюзионист, первоклассный, профессионал, ничего ты с этим не сделаешь. что было на той вечеринке, а? что было между нами, нейт? не знаю ни о какой вечеринке. нейтан трет холодное лицо руками и думает, что неплохо будет еще раз навестить фрэнка. взять лсд. чтобы такие дрянные воспоминания-осколки-обманки утонули в двенадцати часах новой вселенной. хорошая развлекаловка. тебе еще долго не захочется себя путать в подобной херне и жрать эти голубые сопли. жрать это стекло. нейтан помнит — герцогиня второго адского круга, сладострастница и та, что карает ураганом да ударами о скальные зубья преисподней, а улыбка плавающая, как радуга в луже, нежная, бессознательная, зыбкая, эта девочка — песчаная буря, сплошное бедствие, жрущее само себя, и, господи, как это печально; нейтан помнит — на вкус предрассветный туман и свежесть сорванных цветов вербены; кейт улыбалась и говорила, что вербена — обнимет гнев и успокоит его, а нейтан урчал большим котом и не слушал. он много-много-много мечтал. и все не переставал себя спрашивать: а ты, что, умеешь? /// будь осторожен, твое сердце в огне. кейт пугливым зайцем выглядывает из-за угла и гнет-сгибает свои хрупкие птичьи плечики, все глубже хороня среди костей свое существо. крошечная, как тусклая звездочка на небосклоне, аж тошно видеть (в контрасте с тем, что она на самом деле представляет из себя); успокоилась бы кейт, утопив весь земной шар в своих горьких слезах? наверное, нет. наверное, она успокаивается только, когда дует траву. ну совсем как ты, нейтан. гребаная неповторимость. гребанная схожесть со святыми мучениками. нейтан, взгляни, эта девочка пытается следовать твоим советам, которые ты сейчас даже не вспомнишь — затравленно подглядывает за викторией и ее свитой, и нейтан хочет смеяться злобно над этой картиной, но вместо того лишь кривит свое белое лицо и думает предложить главной святоше блэкволла проебать вместе с ним пары и прикурить пару косячков. она будто слышит: поднимает свою воробьиную головку и смотрит блестящими глазками-пуговками, на этот раз будто ожившими, только бы не эта припухшая скула и не синяк на виске да немного под глазом, который кейт так смешно замазывает каким-то дурацким тональным кремом. консилером, сверху несколько грамм пудры, и нейтан знает, какая пудра ей нужна по правде, без дрессировки и выученных правил для благородных-хуеогородных девиц. виктория смогла бы исправить последствия этой неудачной встречи с дверью, а нейтан смог бы, только по доброте душевной, как раз таки подогнать ей той самой пресловутой пудры (ядовитого счастья). кейт смотрит, не прячась за наигранной пугливостью, и, кажется, что-то изменилось, потому что страха в этом взгляде, действительно, нет (а что он тогда видел буквально две минуты назад?). кейт не шарахается. нейтан слишком поздно понимает, что этот ее взгляд забирается. слишком. глубоко. под самую кожу. в самые кости. через какое-то время нейтан наблюдает картину: кейт на дрожащих ножках подплывает к вик и касается ее локтя, отчего та нервно вздрагивает и обращает свой голодный собачий взгляд на эту бесстрашную девчоночку, и мелькает в ее выражении лица что-то незнакомое, чего нейтан видеть не привык — а кейт, наверное, и не заметила. вот уж неясно, чего эта дура добивается, но она явно терпит крах. нейтан рычит в зубы, ожидая привычной реакции, но. но. кейт — улыбается. а затем снова. смотрит в его глаза и теперь улыбается ему одному.