Красивый паж

      Долгое время, после того, как увидел его, я был в растерянности.       Обычный день, наполненный привычными вещами, и обыкновенный зал для приёмов, украшенный традиционной золоченой лепниной, зеркалами и мягкой мебелью, затянутой в шёлк и парчу – все как всегда. Рутинный церемониал смены караула и пажей. И вот, буквально мимолётный росчерк чего-то непривычного – вспышка яркой меди волос из под небольшой шапочки из зелёного сукна, застенчивый взгляд серых глаз, мелькнувший мгновением и снова спрятанный под опущенными ресницами.       Время потянулось унылым однообразным пейзажем, какой случается наблюдать, когда проезжаешь равнинные страны, слова кажутся мелодией, застрявшей на поверхности испорченной пластинки. Всё, чего я хочу, за что готов пожертвовать положением и удачей, это ещё раз ощутить на себе этот мимолётный взгляд.       Что ж, если не судьба, то я сам….       Встаю, немного повожу плечами, делая вид, что устал сидеть здесь истуканом, по большей мере наблюдая за происходящим, нежели участвующим в нём. Поворачиваюсь… Да, слева от трона. Это именно он. Совсем ещё юный, не больше шестнадцати. Темно-зелёный мундир пажа до неприличия ярко контрастирует с его медно-рыжими волосами, невозмутимый взгляд серо-голубых глаз направлен перед собой, в никуда.       Так больше не может продолжаться. Делаю над собой усилие и отворачиваюсь. Мой мир сужается до одного образа, я пленён, повержен, болен.       Поднимаю голову вверх, где на высоком потолке развернулся динамичный сюжет. Отображённый фресками, он живёт собственной жизнью, каждую секунду снова и снова проигрывая символическую победу порядка монархии над хаосом демократии. Стройные ряды доспеха против неистового пластического сплетения полуобнажённых тел….       И опять, словно лаская его, провожу взглядом по рыжеволосому пажу.       Я растерян и теперь вообще не знаю, что мне дальше делать. **       Моя жизнь с самого её начала, была регламентирована и формализована, поэтому мне попросту не было известно, что значит понимать свои чувства и управлять ими.       Когда мне было семнадцать, то, следуя интересам династии, я должен был всерьёз задуматься о наследнике, хоть сам ещё не получил права занять престол, да что там – в большей степени по-прежнему оставался ребёнком.       Посему, меня срочным образом женили и уложили в постель с какой-то барышней, представляющей один из важных родов, помимо моего – королевского. Я переспал с ней дважды, и всё случившееся меня шокировало настолько, что я и вовсе решил замкнуться в себе, более никому не выказывая своих чувств.       Моя супруга, которую я, если честно, совсем не знал, а видел только в моменты соития и каких-то официальных церемоний, скончалась на пятые сутки, после рождения наследника, и, таким образом, ещё не достигнув восемнадцати лет, я уже сделался вдовцом.       Однако, все картины моей жизни померкли, сгладились, растушевались, в тот миг, когда я увидел его… Юного дворянина с севера по имени Обрэ, присланного семьёй на службу при Дворе.       Во многих родовитых семьях моего государства, с древних времён существовала традиция посвящать свои жизни монарху. Это считалось честью, предназначением и смыслом существования целых поколений. И кто я такой, чтобы спорить с подобной традицией? Я просто знал о ней и принимал, как должное. Все мои пажи непременным образом были отпрысками именно таких семей, и всю мою жизнь, с самого нежного возраста, меня постоянно окружали отроки буквально рвущиеся посвятить себя служению, а то и принести буйну голову в жертву сиятельной персоне королевских кровей.       И он был одним из них. **       Теперь я пребывал в глубокой меланхолии, и словно сказочную царевну-несмеяну меня более ничего ни радовало, ни размеренная жизнь в окружении классической архитектуры дворцов, и обдиченного её формой пространства, ни пышные живописные сады с экзотическими деревьями и таинственными лабиринтами зарослей, где таились романтические уголки с цветными фонтанами. Мне больше не хотелось искать библиотечные клады, в виде редких изданий, и даже отправляться на соколиную охоту, которая прежде так горячила мою кровь и раззадоривала дух. Всё, о чем я мог думать, это моё странное влечение к рыжеволосому юноше.       Однако, я лелеял эту тайну ввергая свою душу, как мне казалось, в пучины возвышенного трагизма.       Людьми, с которыми у меня, за время жизни в королевской усадьбе наладилось более-менее нормальное общение, были лейб-врач Ксенофан и распорядитель дворцовых церемоний Тиберий. Они были гораздо старше меня, годясь один в дяди, другой, пожалуй, в деды, но общения со сверстниками я от чего-то не искал, да и было не положено по статусу.       Не смотря на то, как долго и старательно я скрывал своё внимание к персоне юноши-пажа, они и стали первыми, кто это заметил.       Видимо, ещё немного понаблюдав за моим меланхоличным настроением, и решив долго не ходить вокруг да около, доктор Ксенофан попросил меня о личной беседе. Старательно вуалируя суть проблемы заботой о моём здоровье, он подробно порасспросил меня о первых детских симпатиях и влечениях, вроде как начав издалека. Потом дело дошло до периода моего отрочества, реакции на брак и первую близость. Мне не было смысла что-то скрывать от доверенного лица такого уровня, мало того, ещё и хотелось действительно разобраться в своих чувствах - мало ли, какую душевную хворь я могу тянуть за собой из прошлого.       - Да, - выслушав печальную историю моего супружества, и задумчиво постучав пальцем по подбородку, молвил лейб-врач. – С этим Ваши опекуны явно поспешили. Надо было печься не только о сохранении королевской крови, но и о психическом здоровье короля.       - А первый опыт действительно так важен? – всерьёз забеспокоившись о самом себе, поинтересовался я.       - Всё зависит от человека. – спокойно ответил он. – Вы, Сир, юноша сложный, склонный к рефлексии, поэтому было бы разумно, дать Вам возможность вступить в мир половой жизни через соитие с тем, к кому Вы испытываете устойчивые чувства. – видимо, заметив как я помрачнел от его слов, доктор Ксенофан поспешил продолжить. – Однако, всё это легко поправимо, ибо Вы, Сир, молоды и полны сил. Вам всего то и надо, что найти того, кто позволит раскрыться чувственной стороне Вашей благородной натуры.       - Но я не уверен…. – я замялся на половине фразы, не желая так скоро открывать ему свой последний, сокровенный секрет.       - Если Вас что-то беспокоит, Сир, то я сразу хочу Вам рассказать несколько подробнее, об этой стороне человеческой природы. – сказав это, он сотворил улыбку доброго дядюшки. – Видите ли, мой государь Авиценна, человек по своей природе би-сексуален, а это означает, что наше тело приспособлено к половым контактам, как с противоположным полом, так и со своим собственным. Контакты с женщинами несут известную всем пользу – продолжение рода. Контакты же между мужчинами, не смотря на отсутствие утилитарной стороны, тоже весьма полезны – они, как и первые, способствуют формированию чувственности нашего тела, открывают новую грань дружеских отношений, ну и, наконец, просто красивы потому, что такая любовь самоцельна.       После этих слов, я широко улыбнулся ему, окончательно поняв, почему лейб-врач затеял этот странный диалог, и к чему его вёл.       Вечером следующего дня, я согласился на просьбу о личной беседе с бароном Тиберием, уже точно зная, о чем пойдёт разговор.       Старый вояка, произнёс пламенную речь о том, что этот мир существует исключительно для молодых и энергичных аристократов, и если нам что-то нравится, то непременно нужно срочно брать это себе, ни о чём не задумываясь, ведь по сути королевство – это личный сад государя, и всё, что в нем произрастает, принадлежит единолично ему.       Сначала, мне было даже смешно, но чуть позже, валяясь у себя в опочивальне, разглядывая в полутьме, как густо напитаны тенями складки балдахина и смакуя перед сном сладкий образ понравившегося мне юноши, я подумал: «А какого чёрта!». Тем более, что, будучи моим пажом, сероглазый Обрэ должен, вообще, принять мой выбор как честь.       Утром, едва позаботившись о своём туалете, первым делом я позвал к себе распорядителя Тиберия, и велел ему поставить в известность и подготовить к личной встрече со мной рыжеволосого пажа из северных графств. Названый паж должен придти ко мне в опочивальню после ужина, точно понимая, чего от него ждёт его государь. **       Весь день, предвкушая сегодняшний вечер, я был как на иголках, и, для пущей уверенности, почти всё послеобеденное время посвятил изучению книг, которые мне любезно предоставил доктор Ксенофан. Они были с картинками! Привезённые из какой-то далёкой южной страны, эти издания «красочно» повествовали о всех известных и возможных способах воплощённой любви. Правда, в них ещё говорилось про какую-то энергию, которая должна начать гармонично циркулировать в результате этих «упражнений», но я решил, что это не нужная мне, лишняя информация.       Я старательно сохранил в памяти изображения поз, вызвавших во мне особый интерес, и, пристроив чудесные книги на полку в своём кабинете, отправился на вечернюю прогулку, всегда предшествующую ужину.       Однако, геройский настрой, культивируемый мной буквально с самого утра, словно сдуло ветром, когда, вслед за стуком шагов, на пороге моей гостиной появился рыжий паж.       - Ваше величество. – низко кланяясь, произнёс он.       Его яркие волосы всколыхнулись, перекатывая на плечё небольшой хвостик, взгляд серо-голубых глаз был опущен.       - Добрый вечер, Обрэ. – ответил я, старательно контролируя голос, чтобы не дай боги, он предательски не дрогнул.       - Вы желали меня… видеть, Сир? – снова кланяясь, но уже не столь низко, спросил он.       Сначала я остолбенел в нерешительности, потом почувствовал, как мой почти панический страх плавно перетекает в конкретное желание, подгоняемый осознанием того, что я государь, и, в конце концов, всё в моей воле и власти.       - Да. – твёрдо сказал я. – И ты знаешь зачем.       В ответ он снова поклонился.       Я повернулся и пошёл в опочивальню. Мои нерешительность и нервозность то исчезали, то возвращались вновь, словно огни маяка. Утешало то, что я слышал позади себя его шаги.       Потом я разозлился на себя, заметив, как дрожат собственные руки, и, чтобы скрыть эту неприятность, несколько резко скомандовал Обрэ:       - Раздевайся.       - Да, Сир. – тихо ответил он, и я услышал, как в полумраке комнаты зашуршали его одежды.       Охвативший меня тремор ещё сильнее подстегнул возбуждение.       Оставшись в одной сорочке, я посмотрел на своего пажа, всё ещё возившегося со своей одеждой.       - Быстрее. – нервно прорычал ему я, одновременно ругая себя и за тон, и за поведение в целом.       - Всё снимать? – растеряно спросил он.       - Естественно. – снова выпалил я, сам себе удивляясь.       Он лёг на кровать поверх покрывала и, не моргая, уставился в потолок. Я немного посмотрел на него, отмечая, что в его годы был сложен похуже, и радуясь, что у Обрэ хороша не только «витрина». Потом, меня снова обуяли сомнения в собственной компетенции в данном вопросе, и даже уже крайняя стадия возбуждения перестала подгонять к действиям.       Поняв, что дальнейшее промедление неприемлемо для государя (это по-прежнему помогало), я сделал над собой усилие и улёгся сверху.       Я скомандовал себе «сейчас, или никогда!», вслух произнеся:       - Разведи и подними ноги.       Он послушался, раздвинув бёдра и согнув ноги в коленях, и я почувствовал, как мой отвердевший горячий член прижимается к его животу.       Не зная толком, что мне делать дальше, ибо вся полезная информация из книг в миг покинула мою голову, я помнил только главное – где, в конечном счёте, должен оказаться мой возбуждённый орган.       Помогая себе рукой, я достиг цели, и старательно надавил на его вход.       Обрэ застонал, но я не мог ни остановиться, ни отреагировать на это - меня трясло, и я судорожно проталкивался вперёд. По мере продвижения чувства затапливали меня и отупляли, кровь бешено стучала в висках. На инстинктивные попытки сопротивления тела подо мной, я сильнее прижал его и продолжил двигаться.       Мне было хорошо, но секс был недолгим, хоть в тот миг и казалось, что минула вечность. Я со стоном кончил в него и замер, тяжело дыша.       Отлежавшись несколько минут, я приподнялся, выпрямив руки и глядя на своего пажа сверху. Обрэ дрожал, из его мутных серых глаз сплошными струйками катились слёзы, и он судорожно сглатывал всхлипы.       Здесь было что-то не так – в этом было не трудно убедиться, особенно глядя на его лицо. На картинке в книге, которую я читал накануне, оба любовника выглядели вполне счастливыми, и я недоумевал такой реакции своего партнёра в реалии, тем более, что мне то ведь было хорошо.       - Что ни так? – недовольным тоном поинтересовался я.       Заслонив лицо рукой, Обрэ продолжал всхлипывать, явно не способный ответить осмысленно и внятно. Я же чувствовал жуткую усталость, поэтому сейчас совсем не хотел разбираться в причинах его истерики.       Я слез с него окончательно, забрался под покрывало и, устроившись на боку, уснул.       Проснувшись, я обнаружил, что Обрэ уже ушёл. Я сел в кровати и потянулся. Свет, струящийся из окна, сообщал о пропущенном рассвете, и меня порадовало, что никто из придворных сегодня не озаботился тем, чтобы разбудить меня.       Вставая с кровати, я заметил какое-то тёмное пятно на покрывале, и наклонился, чтобы рассмотреть его получше. Это была кровь.       Меня словно пробрало ледяным ветром.       Спешно осмотрев себя, я понял, что произошло и, как я причинил Обрэ боль. Но почему меня никто не предупредил о таком! А в тех чёртовых книгах говорилось только об удовольствии…       Проклиная весь белый свет, я направился в ванную, решительно настроенный сразу после утреннего туалета разыскать доктора Ксенофана и устроить этому всезнайке разнос. **       - Прошу прощения, Сир. – уйдя в глубокую защиту, оправдывался лейб-врач. – Но разве Вы не знали, что в любви нельзя быть эгоистом и, будучи инициатором, сначала надо позаботиться о своём партнёре, подготовить его. Вы наслушались вдохновенных речей старого вояки Тиберия, вот и результат.       - Хватит! – грозно прорычал я. – Довольно сбрасывать друг на друга вину!       - Сир! Вы кинулись в бой сразу же, как купили в лавке меч, не озаботившись вначале научиться им орудовать. Вот почему всё так вышло! – вскакивая и тоже повышая голос, заявил доктор Ксенофан тспользуя образные обороты Тиберия.       Я умолк, опустив взгляд. Сейчас я понимал, что он прав, что в этом деле, мне не помогли ни острые желания, ни мой королевский статус.       - Что мне делать? – понуро спросил я.       - Я расскажу Вам, как всё исправить. – со вздохом облегчения, молвил он. – Да, и не забудьте сделать юноше хороший подарок. Это способ извиниться.       - Это я и без Вас знаю. – недовольно проворчал я.       - Маленький совет. – ни унимался лейб-врач. – Навестите Обрэ в его казармах сегодня. Это сделает ему честь. **       После встречи со своим опекуном, я планировать сходить к Обрэ. Однако, сначала надо было (по совету распорядителя Тиберия), снова как следует проштудировать те законы, в которых говорилось о моих правах и обязанностях, что я должен исполнять до своего совершеннолетия, то есть до тех пор, пока мне не исполнится 21 год. Это, как утверждал старый барон, может мне всегда пригодиться, особенно зная властную натуру сэра Климента - моего опекуна.       Вчера, я уже заходил к Обрэ.       Пройдя между рядами склонившихся передо мной отроков и юношей постарше, одному я разрешил подняться и позвал за собой. Я так же пригласил его присесть рядом со мной на садовую скамейку, где взял его руку в свою, увенчав один из перстов драгоценным кольцом с бриллиантом чистой воды, карат эдак на сорок.       - Этой ночью я был неловок. – тихо прошептал ему я, сильно приблизившись. – Обещаю, впредь тебе будет только хорошо со мной.       Обрэ не нашёлся, что ответить, и, легонько коснувшись его лица пальцами, я поднялся и ушёл. В тот вечер я решил не звать его, чтобы немного улеглись все неприятные впечатления, что ему довелось пережить.       Сегодня же, я не просто зайду к нему, а заберу с собой.       Прихорашиваясь перед визитом к опекуну (после которого я сразу пойду за Обрэ), я улыбался своим мыслям, расчёсывая длинные светло-русые пряди. Всё это время я не переставал думать о своём рыжем паже, и мне от этого было хорошо. Мне, вообще, не хотелось ни о чём думать, кроме него.       К моей неудаче, сэр Климент вызвался прогуляться со мной, и заодно посмотреть всё ли в порядке в казармах лейб-гвардии. В сопровождении двух охранников и трёх слуг, мы неспешно прогуливались в восточной части парка, где за внешним кольцом густой живой изгороди начинались хозяйственные постройки - флигели для слуг, казармы и термы. Опекун мне что-то втолковывал о долге чести государя, я же, тем временем, любовался высоким синим небом, и плывущими в нём легкими перистыми облаками, когда из-за угла второго от нас флигеля послышалась ругань и шум.       - …А это за то, что ты влез перед теми, кто старше и знатней. – долетали слова, явно переходящие в крик. – Мой отец… чтоб ты… ..Получи, сволочь!       Мне от чего-то сделалось тревожно, и я велел охраннику и двум слугам поспешить на шум, и разобраться что там случилось.       Через несколько минут мы с сэром Климентом нагнали их.       Двое отроков моих лет стояли опустив головы, третий был скручен моим охранником и, с заломленной за спину рукой стоял на коленях. В двух шагах от него, на земле, свернувшись, лежал третий, его рыжие волосы сильно выпачкались в пыли…       Багровые круги заплясали у меня перед глазами, в груди стало жечь от все затопляющей волны гнева.       - Чтобы сегодня же этих отроков, вместе с их семьями вышвырнули из дворца, а завтра – из страны! – гневно заорал я. – Навсегда!       - Сир! Авиценна! – хватая меня за плечо, воскликнул сэр Климент. – Это невозможно….       - Молчать! – сбрасывая с себя его руку, грозно прошипел я. – Я прекрасно осведомлён, что начиная с 14-ти летнего возраста могу распоряжаться вопросом утверждения на должность придворных, а так же вопросами подданства. Ещё раз повторяю! Чтобы ни этих мерзавцев, ни их родни сегодня же не было во дворце. Всё!       Опекун остолбенел. На мой крик прибыл отряд регулярного лейб-полка, сразу взяв под стражу тройку злодеев.       Делая редкие глубокие вздохи, я старался успокоить взбесившееся сердце, потому что не мог произнести больше ни слова – не хватало воздуха.       - Отнесите Обрэ к доктору Ксенофану. – наконец справившись через пару минут с дыханием, молвил я. – И пусть его вещи перенесут в главное здание. **       Я приходил навестить его дважды. Лейб-врач дал Обрэ сильное успокоительное и просил меня не тревожить его хотя бы пару дней. Так что мой паж пребывал в глубоком сне, в то время как я остался один на один со своими тревогами и проблемами.       Если честно, меня и так почти полностью захватила вся эта дворцовая суета – конфликт, вызванный опалой и изгнанием целых трёх дворянских семей, набирал силу. Но я был непреклонен, и, в конце концов, на вторые сутки после инцидента все указанные мной придворные и их мерзкие чада были высланы из страны.       Мой опекун ходил мрачнее тучи, поговаривали, что именно члены двух из трёх этих семей поддерживали его политику и назначение на пост премьер-министра. Однако, мне было плевать на это – те, кто воспитал подобную сволочь, не имели права быть при Дворе, а уж тем более участвовать в управлении государством.       Итак, на третий день я велел перенести вещи Обрэ в соседние моим апартаменты. Почувствовав на себе мой нрав, никто не решился спорить. К тому же, мой паж был хоть и не из очень богатого, но достаточно древнего и знатного рода, проживающего в собственных землях на северо-западе государства и поддерживающего пограничную линию крепостей.       Ещё день спустя, я позвал Обрэ к себе.       Он пришёл, поклонился, и, не проронив ни слова, стал расстёгивать жилет.       - Погоди. – остановил я руку пажа, осторожно дотронувшись его плеча.       От моего прикосновения он вздрогнул и немного отпрянул, и, словно подхватив от него эту тревогу, по моему нутру прокатилась волна противного холода.       Думая, с надеждой, что причина такой реакции может быть не во мне, а последствием недавних побоев, я решил поговорить с ним.       - Обрэ. – обратился я к пажу, осторожно приподняв пальцами опущенное лицо. – Тебя больше никто никогда не обидит. Клянусь. – я вздохнул. – Понимаешь… У меня к тебе чувства. Это не ради забавы, но… если тебе неприятно…       - Нет. – тихо обронил он. – Дело не в этом. – я облегчённо вздохнул и внутренне возликовал. - Я считаю, что Вы, Сир, прекрасны, но…. Мне страшно. – меж тем, подытожил он.       И я его обнял.       Я никогда никого так не обнимал - ближе, чем родного, крепче, чем самого долгожданного. Со мной что-то происходило, чего я не понимал, чего хотел и боялся, но хотение было сильнее.       - Обрэ…. – сказал я, чувствуя, что хочу снова и снова произносить его имя, ощущая, как оно перекатывается на языке, звучит в горле, ушах, отдаётся в груди. – Обрэ, можешь просто побыть со мной?       - Да, Сир. – шёпот где-то в районе моей щеки, теплый, влажный.       Я отрываюсь от него, и, поддавшись порыву, накрываю его губы своими. Просто вожу по ним, прихватываю, прижимаюсь.       - Я прежде никогда не целовал того, кого хотел бы поцеловать. – шепчу, едва оторвавшись от него. – Так приятно….       Обрэ трепетней прижался ко мне, пряча лицо, прильнув щекой к моей шее.       Какое-то время мы просто стояли обнявшись, потому что больше ничего не надо. Потом, он начинает нежно целовать мне лицо, едва касаясь губами кожи. Я отвечаю, когда мы соприкасаемся губами, путаю пальцы в рыжих волосах, прижимаюсь, обхватив его за талию.       - Доверься мне. – говорю, между поцелуями, и увлекая Обрэ за собой, иду в опочивальню.       В этот раз, я вложил в ласки всю свою страсть к нему, попутно тщательно подготавливая тело Обрэ к продолжению. Наградой мне были сладострастные стоны, вместо былых всхлипов и слёз. Он тянулся ко мне навстречу, конвульсивно стискивал талию бёдрами, толкался вперёд. Я был уверен, что от пальцев моего рыжего прелестника останется живописный узор из синяков на лопатках, да и прикушенная мочка уха будет красоваться серьгой красного кровоподтека.       Не думаю, что это была его маленькая месть, хотя, кто знает…. **       Оставалось два месяца до моей коронации, из-за чего атмосфера во дворце заметно накалялась. Интриги достигли своего апогея, не проходило и дня без покушений, отравлений и «случайных» несчастий среди придворных.       Слуги ходили с вытянутыми лицами, боясь сделать лишнее движения, а за садовниками и вовсе следила дворцовая стража, за которой следили лейб-гвардейцы, за которыми следили агенты тайной канцелярии. И так далее…       Я тоже был вынужден поддаться этой всеобщей атмосфере нервозности и паранойи, иногда косо поглядывая и на Обрэ, когда он чуть дольше обычного задерживался на своих занятиях, или даже выходя из ванной. И это несмотря на то, что знаю его уже два года, мало того, последний год мы прожили в одних апартаментах – моих, естественно. Хотя, с другой стороны, мой любовник был бы самым точным и ощутимым ударом по моей персоне, и, понимая это, я не мог закрывать глаза на ситуацию, оставляя его вне подозрений.       Мне уже не раз приносили доклады и «доказательства» измены или участия Обрэ в тайных сговорах против меня, и всякий раз, со вздохом, я запирал эти компроматы в ящике стола. Потом мы проводили вместе время, выезжая за город или в поместье моего опекуна, и, глядя на червонное золото его волос и в серую сталь глаз, поддаваясь бесконечным ласкам и плотским утехам, я понимал, что дворцовые лизоблюды мне предоставляли очередную «утку». Мне казалось, что я чувствую Обрэ во всей полноте его существа, даже просто касаясь его кожей. Расслабившись, я возвращался во дворец, где все повторялось сызнова – и так день за днем.       Вчера сэр Климент самолично принес мне донесении о готовящемся покушении на мою персону – но что я должен был предпринять? Ящик стола и поворот ключа. Однако…       В обед, первый взрыв прогремел в саду, я выбежал на балкон, не смотря на оклик Обре:       - Ави, погоди!       Когда с оглушительным грохотом пол подо мной зашатался, и я, словно подбитая птица, стал неуклюже размахивать руками, понимание происходящего не спешило облагодетельствовать своим визитом мое сознание. Я чудом ухватился за тяжелую бархатную портьеру, повиснув на ней и бултыхаясь из стороны в сторону, словно рыба на крючке. На другом конце «удочки» оказался Обрэ, он покраснел от натуги, став почти одного цвета со своими волосами, старательно вытягивая меня на себя. Уже у самого края я схватился за какой-то уступ, подтянулся, забрасывая ногу на горизонтальную поверхность и, наконец, перекатываясь через край.       - Хвала богам! – оттаскивая меня от края рывком и обнимая, выдохнул Обрэ.       Пару часов меня колотило и, не смотря на ласки и утешительный шепот любовника, я долго не мог сомкнуть глаз. Утром, вместе с государем Авиценной все-таки проснулся и параноик.       А потом было новое донесение Климента, где, гораздо убедительнее, чем раньше, предоставлялся подробный и ясный расклад доказательства причастности Обрэ и к этому покушению. Мотив – бесчестное положение королевского фаворита, претящее его родовому имени. Намерения – не дать подобной скверной традиции, вместе с возведением на престол такого короля, распространиться на все государство. Методы – подобраться поближе, используя существующее положение.       Ну что мне оставалось делать?       Вечером, после ужина, я предоставил ему принесенные мне утром бумаги.       - Что ты об этом думаешь? – спросил я его откровенно и прямо.       Обрэ пожал плечами.       - Слишком убедительно, чтобы отпираться. – был его ответ.       Я был ошеломлен, и замер, не в силах произнести и слова.       - Тебе решать, верить этому или нет. – следующее, что сказал Обрэ. – Как и обо всем прочем.       Да, мне решать.       Я разозлился на то, что он не понимал, насколько мне хотелось услышать именно от него совсем другие слова.       - Уйди. – хрипло молвил я, - Не хочу тебя видеть.       Я прогнал его впервые за все время, что мы были вместе, и мне казалось, будто вырываю из себя куски собственной кровоточащей плоти.       Он ушел. Ничего не понял и просто ушел.       А утром, когда я послал за ним слугу, ожидание оказалось неприлично долгим. Спустя уже более получаса, мне доложил пришедший вместо слуги гвардеец, что господина Обрэ нет ни в его апартаментах, ни во дворце, и даже его окрестностях. **       Я ненавидел все и вся, что меня теперь окружало, и где-то даже себя, за близорукость с одной стороны, и малодушие с другой. Почему я верил Обрэ так долго? – задавался я вопросом. И от чего узнал его так мало? – был еще один вопрос. Получается, все это время он выжидал, подбираясь ко мне все ближе изучая, или же это застарелая месть, какую подают в холодном виде? **       До коронации оставалась неделя, я был зол и подавлен. Дворец превратился в каземат, где главенствовали на пару мой опекун сэр Климент и главнокомандующий армией, барон Тиберий. Слуг сократили вдвое, численность гвардейцев увеличили в три раза, и, случалось так, что кто-то из них приносил мне ужин.       Не смотря на эти предосторожности, покушения на мою особу продолжились, но, всякий раз, у злоумышленников что-то шло не так, и акция срывалась. Постепенно, я уже был готов ставить деньги на то, каким образом меня постараются убить в следующий раз. Однако, по-прежнему, более всего тревоги и страдания мне причиняло то, что Обрэ меня предал, оставил, да просто – не был рядом, как всегда. Как я привык.       Лежа долгими бессонными ночами, я снова смотрел на сгустившуюся под балдахином тьму, и думал о том, как бы я его снова встретит. Мучил, может быть даже пытками, и потом простил, днями бы заставил служить лакеем, а потом устраивал пытки по ночам, в моей постели, или… Все мои мысли сводились к одному – я бы снова хотел быть с ним, пусть даже против его воли. Такая зависимость от страсти к Обрэ, однажды навела меня на мысль, что я хочу, чтобы он умер, чтобы больше не мучится знанием о том, что он есть где-то, но не рядом со мной.       Этими мыслями я делился с доктором Ксенофаном. Будучи лекарем в широком смысле слова, он стал моим доверенным лицом и в плане душеизлияний. Хоть это мало помогало, но все-таки немного утешало меня.       Мысли о том, что я хочу смерти Обрэ, вливались в мои вены вместе с досадой, заражая кровь отчаянием и злостью.       «Да», - решил я в день коронации, надевая парадный мундир государя, - «Пусть он умрет, пусть его не будет под этим небом, пусть исчезнет. А я стану бесстрастным, справедливым, великим государем!». **       Церемония была пышной и помпезной, а простому люду, наверное, казалась даже величественной. Мне на голову опустили тяжеленный золотой обруч с множеством каменьев, прозвучала масса важных слов, которые я повторил, потом меня обрызгали пахучей смесью из цветочных масел…       В конечном счете, я устал и хотел домой, сбросить все эти тяжелые одежды и мантии, забраться под одеяло и обнять Обрэ…       Последняя мысль была фатальной, болевой стрелой пронзив мое сердце. Я хотел упасть, но это не подобает государю. Государи умирают величаво, стоя.       Я сделал гордое лицо, прошел вдоль согбенных придворных, сел в открытую карету… Красиво улыбаясь, махал рукой своим подданным, проезжая многолюдными улицами столицы.       Стрельба началась прямо перед стенами дворца.       Люди, обступавшие карету по обе стороны, стали разбегаться, некоторые напротив, кинулись искать врага, стараясь защитить меня.       Гвардейцы и тайная охрана открыли ответный огонь и, в сумятице, я заметил, что некоторые из моей охраны, словно специально, оставляют бреши на подступах к моей карете, правда, им мешали простые люди, наводя хаос в попытках героизма. Я выхватил церемониальный меч, понимая, что он мне мало чем поможет. Спрыгнув на землю и заняв боевую позицию, я стал внимательно осматриваться по сторонам, пытаясь сосредоточить внимание, не смотря на отвлекавший шум. Заметив, как один гвардеец целится в меня из пистолета, я сначала опешил, потом была волна гнева, катящаяся вместе с мыслью «меня решили все предать». Я кинулся к нему, направив острие меча в грудь неприятеля…       Меня сбили с ног одновременно с грохотом выстрела. Я упал на плиты, чувствуя, как сверху навалилось чье-то тело. Затем упавший приподнялся и несколько раз выстрелил. Я думал, что мне конец, но, как оказалось, он стрелял в нападавших.       Грохот выстрелов усилился – подоспело городское ополчение, ввязавшись в инцидент. Мимо меня летели пули, однако, теперь со спины я был прикрыт стенкой кареты, а спереди какими-то людьми. Бой длился еще несколько минут, потом все резко стихло. Те, кто защищал меня, стали разбегаться, но мне показалось, что в суматохе, я заметил стальной отблеск глаз, который мне никогда не забыть.       Я схватил кого-то, и этот человек, видимо не желая навредить мне, только вырывался, не нанося ударов. Кто-то из гвардейцев помог мне, заломив этому человеку руки.       - Кто? – кричал я ему в лицо, - Кто вы такие?       - Ваши защитники, сир. – прокричал человек.       - Отпусти его. – велел я гвардейцу.       Я отряхнулся, он повел освободившимися плечами.       - Приходи во дворец, как все стихнет. – сказал я, - Тебя вознаградят.       - Спасибо, сир. – легко кланяясь ответил он, и убежал в сторону переплетения кривых улиц города.       - Зря Вы его отпустили, Ваше Величество. – сказал подошедший начальник моей лейб-гвардии, - Может он…       - А может быть вы мне ответите, где были, когда эти люди сражались за меня! – заорал я на него, выпуская на волю застоявшийся страх, гнев и злость.       Тяжело дыша, и не в силах успокоить взбесившееся сердце, я быстрым шагом направился в сторону дворца, краем глаза замечая, как понуро семенит по бокам стража. **       Расследование было не долгим – со страха, что провал покушения обнажит всю скверну их помыслов, часть участников заговора сами пришли с повинной. Остальных они, конечно, сдали.       Казнены были исполнители – предатели из гвардии и тайной канцелярии, остальных я велел сослать, чтобы нести службу в пограничных поселениях в чине рядовых.       Однако, это было не главным для меня. Буквально через два дня после покушения, во дворец явился тот самый человек, которого я давеча поймал возле кареты. Поначалу, я подумал, что он пришел за обещанной наградой, но дело обстояло иначе – он принес мне письмо от Обрэ.       Не в силах откладывать, я прочел его прямо в присутствии визитера.       «Мой Ави», - писал Обрэ, разрывая мое сердце на куски, так обращаясь, - «Я знаю, как тебе трудно будет поверить мне сейчас, да и любому, даже близкому тебе человеку, но послушай», - меня кольнуло то, что он так говорит, будто мне совсем не близок, - «Все то время, что мы с тобою были вместе, предателем был не я, им был доктор Ксенофан». – я обомлел, не веря своим глазам, - «Он не раз пытался склонить меня на то, чтобы навредить тебе. Потом угрожал, но, не добившись цели, изыскал другой путь. К сожалению, я понял это поздно. Когда же я утратил твое доверие, то решил удалиться, чтобы своими методами защитить тебя. Я не мог открыть тебе всего, ведь ты бы не поверил, но сейчас все уже позади. Я уверен, что этот хитрый паук избежит подозрений снова, но поверь, такие люди боятся пыток. Так что если припугнешь его, Ксенофан во всем признается перед страхом боли». – я перевел дыхание, снова возвращаясь к строчкам письма. – «Мне жалко только одного, что мы с тобой не стали ближе, ведь тогда, возможно, все случилось бы иначе. Я не хочу писать о чувствах, что испытываю к тебе – о них словами не скажешь, но знай, я никогда не переставал о тебе думать. Не гневайся на моего гонца.       Прощай. Твой Обрэ».       Что все это значит?       Я оторвался от письма в недоумении. Почему он написал мне «прощай».       Я поманил к себе гвардейца, стоявшего у двери.       - Вели арестовать и отвести в камеру для пыток лейб-врача Ксенофана. – сказал я гвардейцу, стоявшему у дверей. Потом снова переключил внимание на визитера, заметив, что он желает что-то мне сказать.       - Почему Обрэ сам не передал послание? – спросил я его для начала.       - Хоть мне и запретили об этом говорить, - начал посланник, - Но уверен, что Вы, сир, должны узнать. – он замялся на секунду. – Наш командир, Обрэ был ранен в том сражении, у дворца. Думаю, что он вряд ли протянет долго. Наш лекарь старался…       Я уже больше ничего не слышал. **       Пока я собирался, буквально наводя хаос во дворце, посланник Обрэ скрылся под шумок.       Стоя, держа в поводу коня, в походном облачении, я чуть не кричал от досады. Я не знал куда идти, ведь тот человек не обмолвился и словом о местонахождении Обрэ. Пришлось спешно брать себя в руки, и отдавать указ о новом расследовании, и я его самолично возглавил.       Базу тайной организации, которую возглавлял мой фаворит, мы обнаружили к концу третьих суток поиска. Она называлась «Королевский щит» и, не смотря на то, что такое имя звучало по-детски иронично, я все же был растроган.       Однако, лагерь был пустым. Обыскав его, мы обнаружили послание, написанное корявым почерком. Оно гласило о том, что командир «Щита» скончался от тяжких ран, а вся его команда, сговорившись и дальше выполнять свою благородную миссию, рассеялась по стране.       Вглядываясь в строки, я не мог поверить в прочитанное: глаза видели, мысли знали, но чувства отказывались все это принимать.       Я удалился во дворец, где замкнулся в себе, посвящая практически все время государственным делам и ликвидации последствий смуты, с которой и началось мое правление. Долгими ночами – в то время, которое я целиком оставлял себе, я уходил в воспоминания, чтобы утешиться ими, заодно стараясь понять, что я упустил.       Я не мог поверить, что все потеряно, что это навсегда. Да, прежде я был избалованным ребенком, хотя, кого я стараюсь обмануть – я оставался таковым и теперь. Мне не было не в чем отказа, так вышло и с Обрэ, и, наверное, поэтому сейчас мой разум отказывался верить, что существует то, чего мне не под силу снова обрести. Я хотел как в детстве, упасть на пол, колотить руками и ногами, крича «хочу, верните, мне нужно…». Однако, взрослый Авиценна знал, что это не поможет, и ему, тому кто вырос и уже с головой окунулся в воды реального мира, предстояло в полной мере вкусить всю полноту значения «больше никогда».       И все-таки, я знал, но не поверил. Я корил себя и в этом своем свойстве, ведь прежде, когда у меня был выбор, верить Обрэ или нет, когда я так же знал, где правда, я усомнился в нем. Если бы я поступил иначе, если бы доверился ему, как собственному сердцу, все было бы не так… **       «Прошедшее вернуть!» - не унимались мои чувства, и я сходил с ума, не в силах обуздать это желание.       Тем временем, снова начался «парад невест» для государя, сначала шепотом, исподтишка, потом открыто, заявляя о благе для народа. Вовремя припомнив, что у меня растет наследник, я послал всех сватов и невест ко всем чертям. Однако, злость на самого себя толкнула меня предпринять смотрины.       Я прикинулся, что сдался уговорам, и назначил бал, где, возможно, присмотрю себе супругу.       Как не странно, о том, что это месть самому себе, догадался лишь старый мажордом, который постоянно с печалью на меня смотрел. Остальные же, особенно мой опекун сэр Климент, просто ликовали. Глупцы.       И все же, пути судьбы нам неисповедимы. Где не поможет чудо и мольбы, на сцену выйдут злость и ревность.       Они-то и пришли ко мне накануне бала. Это был призрак, гротескно исказивший дорогой мне образ Обрэ. Он смотрел из темноты, когда я проснулся от тревоги, навеянной тяжелым сном и ночными шорохами.       Тяжело дыша, я сел, вглядываясь мутным спросонья взглядом во тьму, живущую собственною жизнью в складках колышущихся занавесей. Холодный озноб пробрал меня, ведь я заметил очертания и ощутил, как вздрогнул воздух от его движенья. Робкий ночной свет, проникший в щели зашторенных окон, поймал его, на мгновенье обнажая силуэт, лицо с огромным шрамом, прочертившим путь от лба вниз, пересекая жесткий стальной взгляд, и растворяясь возле твердых очертаний губ.       - Обрэ… - позвал я, чуть подаваясь вперед.       - Обрэ умер. – прошептала тьма, приводя в движение черты призрака, прежде чем он растворился.       Я упал навзничь, впервые за этот год чувствуя, как покатились слезы, прокладывая соленые дорожки к вискам и дальше. Потом я поднялся, вышел на балкон и долго вглядывался в ночное пространство сада, за стены замка, и дальше, словно в прошлое, куда ушло все мое счастье, чтобы не вернуться.       Моя одежда не защищала от холода, и начав дрожать, я был рад, хоть так наказать себя.       Начало светать, появились звуки дворцовой суеты, и, словно прячась от них, как от самой жизни, я удалился в свои покои. **       К середине была, когда веселье набирало силу, мне стало плохо – видимо сказалась бессонная ночь и холод, которые я пережил накануне.       Передав командование балом Клименту, я ушел. Так и не сняв парадные одежды, я забылся болезненным сном прямо в кресле. Проснулся я уже в своей кровати, голова горела, дышалось тяжело, глаза слезились.       Кажется, я и правда заболел.       В последующие дни минуты яви становились реже, я все время спал, возможно, бредил. Климент, сидя подле меня, разрывал стенаниями воздух, говоря о том, что только вырастил одного болвана, как не ровен час, придется снова приступать к работе.       Поняв, насколько моя хворь серьезна, я попросил, чтобы меня перевезли в имение дяди – моего бывшего опекуна. Мне хотелось окончить свои дни там, где я провел детство, а позднее, был счастлив с Обрэ.       Карета катилась мерно, вместе с пылью сквозь стекла проникал запах палой листвы. Видимо, настали последние ясные дни осени, когда, перед затяжными дождями, что плавно переходят в снегопад, погода стоит теплая и сухая, под ярко-синим небом в окружении охристо-желтых красок.       Я приподнялся на локтях, чтобы посмотреть в окно. Слуга, приставленный ко мне в дорогу, спешно подложил подушку мне под спину, помогая сесть.       - Сир, вы слабы… - начал он.       - Ничего, уже не далеко, я посижу. – перебив его, сказал я.       Я радовался, что кашель стих, пока не разрывая мне грудь на части, и я могу дышать, пусть слабо, но свободно. Мне было хорошо, и я даже не заметил, как пригревшись от дневного солнца, погрузился в дрему. В этом пространстве пограничья между сном и явью, мысли текли медленно, я чувствовал покой. Мне думалось, что призрак Обрэ приходил, чтобы позвать меня с собой, в чертоги смертной грани, и теперь, следуя за ним, мне стало легче на душе.       На следующий день, как я приехал к дяде, в ночном бреду я снова видел Обрэ. Его взгляд был еще злее, чем в тот раз, ночью перед балом.       - Снова положился на судьбу? – услышал я его хрипловатый шепот. – Снова не можешь сам принять решенье? Как был избалованным слабаком, так и помрешь таким!       Мне было все равно, о чем он говорит, лишь бы говорил, лишь бы со мной была иллюзия, что Обрэ рядом.       - Как скажешь. – прошептал я ему в ответ. – Только побудь со мной подольше.       И тут он меня обнял. Сел на мою кровать, приподнял и заключил в объятия. Разве так бывает?       - Если пообещаешь, что выздоровеешь, я к тебе вернусь. – сказал он мне.       Я протянул руку, касаясь его огненных волос. Они так отрасли, что теперь спадали с плеч пламенеющей волной.       - Такой красивый. – проронил я, - Если бы ты знал, как я любил тебя, если бы немного подождал, дал время мне одуматься…       Он крепче сжал объятия.       - Если, если, если… в этом весь ты. – проворчал Обрэ и резко отстранился, вставая. – Так вот, если захочешь, я к тебе вернусь. Прояви волю там, где нужно, а не ради забав и твоих бесконечных капризв.       И он исчез, лишь ветер всколыхнул занавес у окна.       Мне снова стало холодно и пусто, и я дернул шнур, чтобы позвать слугу. **       Я стал беспрекословно слушать лекарей, которые меня постоянно окружали, и есть все, что приносили слуги, ведь Обрэ обещал придти, если мне станет лучше. Однако, болезнь проникла слишком глубоко, и я снова начал терять надежду.       Как-то ночью, устав от кашля и приносимой им болью в груди, я поднялся из последних сил, подошел к окну и распахнул его. Холодный ветер хлестнул меня, словно пощечина судьбы, и я чуть было не упал. Я хотел крикнуть имя Обрэ, но вышел только хрип.       Правду говорят, что нежити не нужно слов, достаточно о ней подумать.       Сильные руки отдернули меня от окна и затворили створки. Щелкнула задвижка.       - Не могу… - хрипел я через силу, - Все без толку, я умираю, Обрэ.       - Терпением ты тоже никогда не отличался. – раздалось у моего виска. Меня толкнули на постель и тепло укрыли.       - Вспомни первый раз, когда мы были вместе. – продолжил голос Обрэ. – Тогда ты причинил мне боль, сейчас же, все тем же нетерпением, причиняешь ее себе. Научись уже…       - Нет сил… - одними губами прошептал я.       - Запомни. – он низко наклонился, и я почувствовал теплые губы, на своих губах. – Если ты умрешь, то снова меня погубишь. – оторвавшись, закончил он.       Я провалился в темноту тяжелых снов, сотрясаемых бесконечным кашлем и лихорадкой, и думал, что уже не наступит пробужденья. Но было утро, влажная постель, слуга, кормящий меня из ложки теплым молоком и суета врачей.       Через два дня я смог подняться, и даже сам отобедать, без помощи слуги. Мой старый мажордом, решивший развлечь меня разговором, рассказал, что в дом повадился забираться вор, укравший уже половину серебра из столового сервиза и пару канделябров старой госпожи. Я рассмеялся от его рассказа.       - Тогда смотри за мной повнимательнее, ведь твой господин главная ценность в этом доме. – я снова рассмеялся, сказав это.       Улыбнувшись робко, мажордом кивнул.       Однако. Я не ожидал, что сам себе могу напророчить беды.       Прошло еще несколько дней, и как-то ночью я проснулся от шорохов. Поняв, что это тот самый упомянутый прислугой вор, я насторожился и не зря. Он подошел к моей постели, вздохнул, и резко отдернул одеяло.       - Это никуда не годится. – проворчал знакомый голос, после чего, на меня бросили что-то тяжелое.       Я и опомнится не успел, как меня обернули в пропахший шкурами, колючий грубый мех, и подняв, куда-то понесли. Я хотел кричать, но не было достаточно сил для громких воплей, к тому же нос и рот щекотала грубая ворса, и я боялся снова закашляться или начать чихать. **       Я очутился в деревянном доме, убогом и нищем в убранстве, но, как ни странно, теплом – гораздо теплее моих каменных дворцов и замков. Моя постель (если то, на чем я лежал, можно было так обозначить), была насквозь пропитана запахом природы – шерстью, травой и дымом. Какая-то старая карга заставила меня пить жуткое варево из молока, жира и меда. Это было так противно, что я подумал, будто в правду умер и очутился в аду - в одном из кругов тех его кругов, где лютуют самые жестокие наказания.       Моя догадка подтвердилась, когда какой-то малый в маске из кожи, закрывавшей большую часть лица, потащил меня в каморку, где сгущался пар. Оказавшись в этой геенне, я и правда уверовал, что это ад, или скорее недра Тартара.       Я там отключился, не выдержав пыток чертей, но когда очнулся, понял, что пытка продолжается, только по-другому. Рядом со мной, тесно прижавшись, спал обнаженный Обрэ, и я мог трогать шелк его огненных волос, и даже провести рукой по шраму, стрелой пересекавший левую половину его лица.       - Это след от пули. – сказал он, не открывая глаз.       Я улыбнулся.       - Пусть в аду, но с тобой вместе. – прошептал я ему.       Обрэ открыл глаза, и я снова купался в серой стали его взгляда, не желая больше ничего.       - Вряд ли тебя туда так скоро пустят. – проворчал он, но довольная улыбка дернула вверх уголки его губ.       Проснулся я один. Деревянный дом был хорошо натоплен, за маленьким окном было ничего не видно, кроме белизны. Я испугался, и захныкал, как ребенок. От чего-то, глупая мысль, что меня отмолили слуги и теперь я вдруг переместился в рай, снова теряя Обрэ (застрявшего в аду), мне не казалось здесь нелепой.       Я плакал, как дитя, точнее, как дурак, вспоминая теплые объятия своего любимого, и содрогаясь в страхе от того, что опять один.       Пришла карга, с неизменной чудовищной похлебкой, но, в этот раз, я отказался ее есть наотрез. Слушая долгие угрозы и непристойности в свой адрес, я молчал тихо глотая слезы. Когда карга устала сыпать мне на голову известную ей скверну, то удалилась, и я вздохнул спокойнее. Однако, вскоре, она вернулась не одна. Увидав огромного детину с клочковатой бородой лопатой и злобным черным взглядом, я стал на все согласен – жир, мед, каша - я все люблю, только пусть он уйдет! Слезы исчезли сами, на все вопросы я отвечал утвердительно кивая.       Вечерний моцион в Тартаре снова испугал меня, и мои протесты не смог остановить даже страшный бородач. Я уже собрался драться из последних сил, когда дверь скрипнула и, чуть погодя, у моей постели оказался вчерашний демон в маске и надвинутом на лицо глубоком капюшоне.       - Ави, я же просил тебя, не будь ребенком. – обратился он ко мне голосом Обрэ.       - С тобой пойду. – выпалил я с ходу. – А он пускай уйдет! – властным жестом я указал в направлении бородача.       Маска рассмеялась смехом Обрэ.       - Каспар, оставь нас. – отсмеявшись, сказал демон в маске.       Когда ужасный Каспар поклонившись удалился, демон стянул с головы капюшон, затем маску. Длинные рыжие волосы, собранные в хвост, и шрам на слишком юном для этого увечья лице.       - Обрэ… - прошептал я так, словно я море, а он берег, который я ласкаю, - Мой Обрэ… **       Я не мог думать ни о чем, кроме того, что его люблю, мощней и жгучей прежнего. Когда он уходил куда-то, по своим делам, я снова начинал хныкать, словно ребенок, и не мог ничего с собой поделать. Ворчала старая карга (видимо, хозяйка дома), свирепо глядел Каспар, но ничего не помогало, пока не возвращался Обрэ.       Потом, как-то неожиданно, я понял, что уже не умираю, потому что человеку при смерти не свойственно чувство вожделения, а во мне оно проснулось, и крепло день ото дня. Я начал приставать к Обрэ, когда он снова потащил меня в парилку. В удушливом аду, он втирал мне в кожу на груди масло, пахнущее хвоей, а я смотрел заворожено на мокрые волны его огненных волос, прилипшие ко лбу и коже на плечах, на капли пота, медленно ползущие от виска к подбородку, на напряженные мускулы сильных рук. Желая прикоснуться к нему, я потянул Обрэ на себя и, он поскользнулся, приземляясь сверху. Я перевернулся, сразу впиваясь поцелуем ему в шею, потом немного приподнялся, чтобы добраться до его губ.       - Едва оторвался от смертного одра, - сказал он, улыбаясь, - Как сразу подавай тебе плотские утехи.       Я не ответил и не дал ему, целуя жадно и глубоко, шаря руками вдоль его торса, опускаясь ниже, оглаживая бедра.       - Фух... – выдохнул Обрэ, А ты правда уже… Ох…       Я не хотел, чтобы он болтал в пустую, и протиснув руку, стал ласкать его член. Он замолчал, и проделал тот же и со мной.       Признаться, я уж и забыл, как это хорошо, когда случается не в одиночку, и стонал от наслаждения во весь голос. Обрэ, на особо громких нотах, затыкал меня, целуя. Я мстил ему за это, ставя засосы на груди и шее, а когда кончал, то укусил, сильно впившись зубами в край плеча.       После оргазма я так ослаб, что Обрэ пришлось на руках меня нести к постели, но мне хватило сил, чтобы его не отпустить. ** На следующий день, точнее ночью, когда мы снова были вместе в этой тесной койке, я понял, что Обрэ изменился не только внешне и характером – он поменял намерения в отношении своей роли в сексе. Я возмутился для проформы, но делать было нечего, или так, или ничего, к тому же, я был еще слишком слаб, чтобы настаивать на своем.       Однако, во время подготовки, когда он поочередно стал протискивать в меня пальцы, я сильно усомнился, стоило ли сдавать позиции, а когда, лежа под Обрэ, я ощутил размер и глубину «его желания», то осознал, насколько мои сомнения были не напрасны. И все же, вскоре, стало получше, а ближе к концу совсем наладилось. Я сладострастно выгибался под ним, стоны срывались в крики, все тело горело, но уже не от болезни, а от жаркой страсти.       В это утро Обрэ остался, не сбежав традиционно по своим неведомым делам. Он спал рядом, а на лице замерла блаженная улыбка.       - Вот паршивец. – прошептал я почти беззвучно.       Забравшись на него, я устроился поудобней, и тоже присоединился к утреннему сну. **       Сидя у окна, и глядя на сплошную белую завесу снега, я скучал.       Скрипнула дверь – пришел Обрэ. Поставил сразу воду на огонь, скинул меховой тулуп и шагнул ко мне, сильно стискивая плечи. В шею поцеловал.       Я вздохнул       - Что ни так? – спросил он, улавливая мое настроение.       - Домой хочу. - обронил я, - С тобой, домой вернуться. Здесь все не так…       Он молчал, о чего я насторожился. - Тебе так нравится жить здесь, что ты не хочешь назад? – спросил я, холодея от страха. – Ты же понимаешь, что все не может так оставаться вечно, мало того, мне надо страною править, а без тебя… - я на миг замялся, - Мне без тебя нет жизни. Првда.       - Ави… - начал он.       - Поехали домой. – развернувшись, и обняв Обрэ за шею, сказал я уже умоляя.       - Я еще не все сделал, что намереваюсь. – ответил он. – К тому же, ты там другой… Дальше от меня как-то и холоднее.       - Да я люблю тебя! – возмутился я его словам. – Куда уж ближе!       Обрэ опустился рядом на скамейку       - Ты знаешь, о чем я говорю. – грустно сказал он.       - О том, что полюбил быть партизаном. – проворчал я. – И воля тебе стала настолько дорога, что ты готов меня отавить ради нее.       Я поднялся, нервно заметался по комнате, в тщетной попытке начать сборы в дорогу. Потом замер, глядя на него.       - Обрэ, - выдохнул я его имя, - Я уезжаю завтра. Не пустишь, пойду пешим через лес и замерзну в пути. – мои плечи поникли. – Я не могу все бросить, потому что я выращен и воспитал быть королем. В этом мое предназначение. – я повысил голос. – Но ты моя любовь, и я зову тебя с собой. Мы были счастливы в прежние годы, будем счастливыми и теперь.       Он молчал.       - Я уезжаю завтра. – повторил я, - А ты думай… Возможно, чтобы понять, что я для тебя значу, нам надо снова разлучится. – я вздохнул, с трудом подавляя всхлип. – Я буду ждать тебя всегда.       Обрэ вскинул взгляд, но, так ничего и не ответил.       Мы страстно занимались сексом ночью, так, будто живем последний день на этом свете. А утром он сам отвез меня под стены замка моего опекуна.       - Я все сказал вчера. – поцеловав его, молвил я. – Я твой на веке. Помни.       И разные стороны вновь нас разлучили. **       Когда я объявился в замке опекуна, все думали, что это злое привидение короля Авиценны, так как я был не в добром настроение, постоянно глядел сердито на придворных и слуг. Меня все долго сторонились, полагая, видимо, что прежнего государя подменила злая нежить. Наблюдая за окружающими, мне вспомнилось, как я воспринял Обрэ, появившегося передо мной той давней ночью.       Я не мог сказать ни кому, ведь у меня теперь не было доверенных лиц (каким был опальный доктор Ксенофан), насколько сильно тоскую по Обрэ, поэтому и продолжал ходить угрюмым, поддерживая новое амплуа мрачного привидения.       Хоть много об этом передумал, я все равно не мог понять, почему Обрэ не захотел со мной вернуться? Угрозы моей жизни из-за покушений были позади, кабинет правительства сформирован без особых разногласий, и даже политический курс определен, опасность гражданской войны год как миновала. Так в чем же дело?       Мой вывод был печален – дело во мне. Он просто не хотел ко мне вернуться, а вместе с тем к той жизни, что вели мы прежде вместе. И дело было даже не в образе той жизни, ведь когда кого-то любишь, этот образ становится вторичным. Видимо, я стал Обрэ не очень нужен.       Сделав этот вывод, я совсем расстроился.       Через неделю, мне было нужно возвращаться в столицу. Я мельком повидался с наследником престола, кронпринцем Августом, который так и не смог понять в свои четыре года, кем я ему прихожусь, потому что, фактически родителями его были гувернеры, приятелями няньки и лакеи. А король Авиценна был только королем, тем, кого однажды он заменит.       Я поприветствовал маленького Августа, погладил по светлой голове с улыбкой, пожелал расти здоровым и прилежным и, после, попрощавшись, удалился.       Прожив в столице месяц, с головой погрузившись в множество дел, которые скопились пока я болел и исчезал, мне начало казаться, что прошел уже год, как я простился с Обрэ. Я обещал ему, что буду ждать всегда, вечно, но теперь я понимал, что вечность это очень долго. Нет, мне не хотелось искать другого фаворита или иные развлечения, просто я чувствовал, что во мне угасает способность любить вообще, ибо та любовь, что сейчас жила во мне, доставляла слишком много тоски и боли. Я устал от этих мук, и, желая душевной тишины, постепенно сам гасил в себе огонь.       Если честно, мне было обидно – ну что такого сделал я, чтобы заслужить это отношение от него. Всего один раз усомнился? Дело в этом? Почему тогда он не помнит то хорошее, что было между нами, а этого было гораздо больше.       Я всегда уважал Обрэ, был ему верен, возвысил весь его род и подарил им земли, никогда не скрывал от остальных, кем он мне приходится, заставив весь двор с почтением относиться к моему фавориту.       Да, видно, все же дело было во мне, точнее, в его чувствах ко мне, которое угасли прежде, чем я надумал погасить свои. Что ж, делать нечего, если любви здесь больше нет, то значит, нет и надежды.       Как я и обещал себе в день коронации, я стал хорошим королем, справедливым и бесстрастным. Пусть не любви, но уважения от придворных и граждан я добился, теперь моей судьбой было мое государство, и, я утешался тем, что пусть ни сам, но другие будут счастливы в годы моего правления. **       Дело близилось к весне, неистовствовал февраль, в своей поре прощальной, окна дворца украсил хрусталь бесчисленных сосулек, а снежный покров прибрал сады и парки.       Сидя у огромного камина, я проверял план казначейства на год, и пояснения к нему министров, когда в двери постучали, отвлекая меня от документов. Слуга принес письмо.       - Срочно? – спросил я, на него не глядя.       - Не могу знать, Ваше, Величество, - ответил он, - Ваш мажордом сказал, что его передали из замка лорда Бриана.       Я удивился. Странно было кому-то из имения моего дяди передавать послание таким образом. Не смотря на любопытство, я все-таки закончил с планом казначейства, и только после взялся за конверт.       Мое внимание сразу привлек знакомый почерк, выводящий на послании мое имя. Торопливо открыв письмо, я прочитал две строчки, что были его содержанием, и замер. Там писалось:       «Не знаю, как к тебе вернуться.       Твой Обрэ».       Когда остолбенелость, охватившая меня, прошла, я начал ломать голову над тем, что он в виду имеет? Что значит «не знаю как?». Мне захотелось закричать: «сядь на коня, придурок, и приезжай!». Или он хотел, чтобы я лично приехал за его персоной, уговорил вернуться, убедил что жду? В чем подвох?       Поднявшись, я вышел из своего кабинета, и отправился разыскивать старого мажордома самолично.       Мой пожилой слуга поведал мне, что лорд Бриан затаил злобу на бандитов, ограбивших его владения несколько раз, напугавших его маман, а потом даже похитивших племянника-короля. Он бросил все силы местной гвардии на поимку тех злодеев, но зима и дремучие леса были помехами планов, которые он предпринял. Тогда мой дядя, устроил оцепление, да такое, что даже мышь-белянка не смогла бы проникнуть через него. Однако, тот прохвост, что когда-то приходил во дворец за вознаграждением, пробрался сквозь кордоны, и сам это послание ему доставил.       Если честно, я даже был разочарован. Получалось, что Обрэ попросту не может приехать из-за дядиной облавы на его шайку. А я то начал думать, будто он голову ломает над тем, как нам вернуться к прежним отношениям.       Вздохнув, я поблагодарил мажордома за рассказ, и удалился к себе в опочивальню. Глядя, как отсветы пламя маленькой свечи играют на золотых лилиях, вышитых по синему бархату балдахина, я думал о том, не поздно ли Обрэ решил возвратиться. Я спрашивал об этом чувства, что ночевали в моем сердце, и они молчали. **       С утра я написал послание дяде, где настойчиво просил оставить лесных жителей в покое и снять оцепление с дорог. К посланию я прилагал ему в подарок набор столового серебра и пару шикарных канделябров, чтобы порадовать нервную бабулю – его мать.       Мне было интересно, что теперь предпримет Обрэ, какие еще придумает отговорки и сложности, мешающие ему ко мне добраться.       Признаться, я начал злиться на него.       Не знаю, может я не понимал чего-то, либо попросту не понимал его? Меня изрядно утомили эти думы, и свою любовь я стал сравнивать с тем блюдом, которое, если не ешь горячим, теряет вкус, а мои чувства давно никто не согревал.       Да, Обрэ спасал меня дважды: первый раз организовав защиту при нападении, второй, когда украл из замка дяди и вылечил от долгой хвори.       Однако, своим отношением, он вверг меня в иной недуг – сначала муки неизвестности и ожидания, потом, разочарования в любви как таковой. Мало того, теперь я был полностью обескуражен и не знал, как вести себя, если он вернется, и эта дезориентация подстегивала во мне желание вовсе его больше никогда не видеть.       Говорят, что лишь отчаявшимся, зачастую, открывает судьба счастливые объятия. Так вышло и со мной – когда я уже ничего не ждал и не желал, слуга мне передал послание, что меня приехал повидать друг детских лет. Мне было не трудно догадаться, кто так назвался, и я велел слуге препроводить «друга детства» в мой кабинет.       Какое-то время я беспокоился, осознавая, что меня гнетет неизвестность теперь от самого себя, ведь я не знал, что буду чувствовать, когда его увижу. Устав от этих мыслей, я сказал себе «будь что будет», и принялся читать доклад от губернаторов из северных провинций.       Не смотря на то, что Обрэ выглядел ужасно с дороги, закутанный в лохмотья, что прежде, видно были и так не сильно дорогой одеждой, не мытый и лохматый, я все равно не мог отвести от него взгляда, ведь драгоценный камень и в пыли блестит.       - Ты не спешил. – сказал я строго, сдержано выплеснув в эти слова свою обиду.       - Я много думал, и сомневался, нужен ли тебе теперь… - начал он ответ с самой большой глупости, какую я в жизни слышал.       - Ты знал, что нужен. – просто сказал я, - Не понимаю, к чему это кокетство. Я же ясно дал тебе понять, что буду очень ждать.       Он молчал, я тоже. Чтобы как-то снять нелепость этого момента, я позвал слугу, и велел ему проводить моего гостя, чтобы тот смог привести себя в порядок с дороги, и заодно дать ему новую одежду.       Обрэ ушел вслед за слугой, и я остался один, снова гадая, что же мне делать в отношении него. Я не желал сразу кидаться в объятия, мало того, не сильно этого хотелось – я был зол по-прежнему, но гнать его я тоже совсем не собирался, мстить было бы глупостью большой… Да, я совсем не знал, что делать.       Поразмыслив еще, я решил, что буду судить по поведению Обрэ, когда пойму, чего он ждет от нашей встречи. **       Примерно через час мы повстречались снова. Глядя на него, я недоумевал, почему все должно быть таким сложным, ведь, если посудить, любую ситуацию можно выяснить двумя словами. Естественно, все снова началось с меня.       - Скажи только одно, чтобы я тебя понял, - начал я, - Почему ты здесь?       - К тебе приехал. – пожал плечами Обрэ.       - Для чего? – мне было мало этого ответа.       - Чтобы увидеть. – он понизил голос.       - Увидел. Это все? – снова спросил я. – Прости, но мне гляделок мало, я хочу знать, что ожидать от твоего визита, потому что, поверь, сильно устал от ожидания.       - Тогда скажи, я тебе нужен? – спросил он.       Это был тупик. Что мне сказать ему? Да или нет, ведь я уже и не уверен, хочу ли продолжения таких отношений. - А ты хотел бы снова стать мне нужным? - решился я задать такой вопрос. – Кем ты хочешь быть? Фаворитом короля, владеющим его душой и сердцем или вольным рыцарем, смакующим мечты о короле и утешающимся тем, что хранишь его на расстоянии?       Обрэ фыркнул, видимо я попал в самую суть мучащей его проблемы.       - Что до меня, - меж тем продолжил я, - То мне нужен тот, кто будет рядом со мной, и поддержит во всем, утешит – если угодно.       - Я помню свою роль. – проворчал Обрэ. – Роль твоей утехи. Много ли в том чести.       Пришла моя очередь фыркать.       - Значит, мою любовь к тебе ты понимал, как монаршее развлечение, полагая, что это для меня только забавы. – я вздохнул. – Что же, и на том спасибо, любимый. – и тут меня прорвало. - Выходит, что если я король, то лишен способности любить, как иные люди. Или дело не в положении, а в моей личности? Значит, Авиценна малодушен, и может только пользовать других, не будучт способным к высоким чувствам? Если так, то катись назад, в свои леса и дебри, где живут люди с большим сердцем и с большой буквы.       Сжав кулаки и, видимо, краснея от возмущения, Обрэ подошел ко мне.       - Я так не думал! – чуть ли не кричал он, - Просто хотел быть кем-то большим, чем просто твой любовник.       Я опустился в кресло.       - Просто любовник. – повторил я его слова. – Значит, я прав, ты в мою любовь не верил, и поэтому не понимал и не поймешь, что для меня значишь.       Закрыв лицо рукой, я произнес слова, которых сам боялся и считал ошибкой.       - Уходи, и прошу тебя, не возвращайся больше.       Обрэ остолбенел. Он стоял не шелохнувшись глядя на меня.       - Ави… Как же… - молвил он, приблизившись еще на шаг.       Потом, встав на колени перед моим креслом, он схватил меня за руку.       - Что мне делать без тебя? Я же… все, что знаю, это… Ты жизнь моя, мой смысл, моя любовь, и все, что я когда-либо делал, было посвящено тебе.       - Тогда, - забирая у него руку, ответил я, - Узнай себя, посвети себе все свое время, и тогда, возможно, поймешь однажды, что ты для меня значил.       В глазах Обрэ блеснули слезы. Он мотнул головой, приводя в движение свою огненную гриву.       - Нет, я так не хочу. – он снова схватил мою руку, на этот раз гораздо крепче. – Позволь остаться, позволь…       Подавшись вперед, Обрэ потянулся ко мне и стиснул в объятиях мои плечи. Прижался, начав целовать, порывисто и страстно. Я, сначала, хотел его прогнать, пытаясь оттолкнуть, но потом сам и не заметил, как начал отвечать на поцелуи.       Мы скатились на пол, сражаясь за то, кто будет «сверху».       От этой «борьбы» нас отвлек настойчивый и громкий стук в двери.       - Черт! - выругался я, поднимаясь, и стараясь справиться с дрожью возбуждения.       - С Вами все в порядке, Ваше Величество? – спросил начальник стражи, из-за плеча которого смотрел слуга.       - Да. – буркнул я, - Ступайте, и не беспокойте меня сегодня.       Вернувшись, я рывком поднял с ковра, сидящего на нем Обрэ, и потащил его в свою опочивальню – там сподручней занимать тем, что мы собрались делать. **       Я долго изучал Обрэ, усталого, томно развалившегося на кровати, вспоминая, как пять минут назад он выгибался подо мной дугой, и его стоны заглушали даже стук моего взбесившегося сердца. Протянув руку, он пальцами провел по ободу моего лица, скользя призывно своим серо-стальным взглядом. Я наклонился, чтобы поцеловать его, зарывая руку в его прекрасных волосах, и прижимая к себе сильней. Он обнял меня крепко, перевернулся, оказавшись сверху и, я вспомнил этот маневр.       - Ты опять? – спросил я, едва пряча улыбку.       - Ты против? – он откровенно улыбался.       - Надо бы поторговаться… - я сотворил серьезный вид. – Ну, если займешь пост главы тайной канцелярии, который до сих пор пустует, то я тебе позволю иногда руководить в постели.       - Главой шпионов стать? – он задумался, про между прочим начав ласкать внутреннюю поверхность моего бедра. – Даже не знаю.       - Тогда, - я начал выбираться из-под него, - Как знаешь.       - Постой, - он силой остановил мои движения, - Думаю, мне это подойдет. Правда, не будет странным, что я столь молод для такой должности?       - Значит, подминать под себя в постели короля для тебя в самый раз, а руководить отделом тайной канцелярии несколько рановато? – спрашивая, я приподнял сердито бровь.       - Нет, нет, ты же знаешь, я способный. – начал Обрэ заверения, снова подбираясь ко мне, и умащиваясь между ног.       - О, да, это я знаю, - наконец, рассмеялся я, позволяя ему задуманное и расслабляясь в бедрах. ** Эпилог       Кто знает, каково это, жить со шпионом?       О! это дело не простое, и досадное весьма, особенно если учесть, что я его сам создал. Обре теперь знал обо мне все буквально: где я был и с кем, чем изволил отобедать и чем запить обед, почему предпочел бежевый мундир голубому, что намереваюсь сказать послу из соседней страны, куда хочу пойти гулять на заре вечерней, и почему на ужин выбрал чай, а не какао…       Порой, я даже сомневался, кто нынче государством правит, он или я?       Однако, я все больше понимал, что не в расстановке нашего влияния суть, а в том, что постепенно забываю, где граница между нами.       Сначала, я этого страшился, как человек любой страшится потерять себя, но потом я понял, что в науке этой, мне нужно не об отдельных величинах думать, а всего лишь попросту их сложить.       И все же, против власти Обрэ надо мной у меня был козырь. Мой возлюбленный приходил в смятение в присутствии кронпринца Августа – мальчик пяти лет пугал его сильнее, чем вся мощь вооруженных сил соседей и разветвленная сеть шпионов враждебных стран.       Я долго недоумевал, с чего такой реакции здесь было взяться, и, однажды, Обрэ мне поведал, что не способен с детьми ладить, тем более такими, как маленькая копия его короля. С тех пор, когда он начинал давить на меня сверх меры, дабы избежать конфликта и его последствий, сказывающихся на моих привилегиях в постели, государь Авиценна просто резко начинал скучать по сыну и призывал его к себе. В присутствии кронпринца Обрэ затихал, и был согласен со всем, что бы я не предложил.       Однажды, сильно разозлившись на то, чем обернулась поимка зарубежного шпиона во дворце, я, подсчитав ущерб и то, сколько на ремонт придется изъять средств из казны, поручил Обрэ в отместку, сопроводить моего сына в поместье к дяде Бриану, дабы там лето провести. Это я мотивировал тем, что лишь ему могу доверить безопасность малыша Августа.       Вернулся Обрэ мрачнее тучи. Несколько маленьких косиц, спутавших его рыжую копну волос, и я расплести не смог, так что мы были вынуждены прибегнуть к услуге цирюльника. Даже я был зол на мальчишку, ибо из-за него прекрасные волосы моего возлюбленного стали короче, а сам он не говорил со меной несколько дней, и ради мира, мне пришлось уступать ему во всём буквально.       А потом была война. Мы с соседями не поделили влияние на острова, от куда привозили специи и дорогие камни. Всё это было тяжело и сложно, казна пустела, роптали люди… Обрэ, будучи знатоком в партизанских войнах, в тыл врага уехал, налаживать дела подполья и подрывать порядок их изнутрии. Я остался ждать, и ждал без малого почти два года. Устав от ожидания, я отправляюсь в штаб армии, чтобы лично его возглавить. Барон Тиберий снова стал регентом при малолетнем принце Августе, чей непутёвый отец как ему привычно, погнался вслед за прихотями собственного сердца. **       Наши силы вот-вот сольются с частями партизанского движения, и командир их лично должен будет встретиться со мной уже вот этой ночью... ** The end