Dancin' on the bed

      Бакуго не сливался.       Это было его неким негласным правилом, которого он придерживался из-за своих абстрактных принципов, но его не смел никто осуждать. Он же первый из первых, ему не нужно становиться сильнее или лучше. Он — яшма: пестрый, стойкий, уверенный. Его назначение — защищать и отстаивать. Как раз то, что ему и нужно. Зачем ему кто-то еще? Хотя возможно, что именно пылкий характер не давал ему слиться «по-настоящему»: по мнению некоторых, он был немного… бракованным. Поведение у него было иногда из ряда выходящим даже для яшм, но его никогда это не волновало. Ну и пусть. Яшмы не нуждаются в поддержке и самостоятельны в одиночку. Наверное.       Киришима не сильно отличался от него.       Его слияния были иногда систематическими, исходя из его камня — рубина, но ничего толком из этих слияний он не выносил: просто становился больше и сильнее, а ощущения были будто его запихнули в маленькую, тесную комнатку с другими рубинами. Слияние не было выбором, но сейчас, в UA, у него была свобода, которой он не сильно-то стремился пользоваться: либо не находилось времени, либо не находилось человека. Сильно ли его тревожило это? Нет. Ни капли. Он доказывал тот факт, что даже рубины могут быть счастливы в одиночку. Наверное.

***

      — Твоя причуда и вправду гармонирует с твоим камнем, — выдает Очако, скорее констатируя факт. Она глядит на грудь парня и слегка поглаживает кончиками пальцев самоцвет. — А вот Каминари повезло меньше. Сапфирам редко когда надобятся их причуды.       — Денки выбрал непростую дорогу сапфира, так что это уже не играет роли, — он произносит с долей уверенности, растягивая тонкие губы в улыбке.       — А у Кацуки с этим явно все хорошо, — Денки, вовремя появившийся, плюхается за соседнюю парту от Киришимы. — Яшма с огненной причудой? Бинго!       — Не могу не согласиться, — Урарака потирает шею от безысходности и немного пошатывается, вспомнив что-то. — А ты же начал дружить с Каччаном, верно, Эй?       — Ну… Да? — Последний, стушевавшись, и неловко хлопает глазами, не имея точного ответа на этот вопрос.       Дружбой это назвать было сложно. Она была однобокой и довольно тяжелой, исходя из личности Бакуго и того, как он общался с людьми. Киришима, будучи общительным и дружелюбным парнем, всячески пытался его расшатать. Бегал за ним повсюду, рассказывал истории и пытался помочь, хотя последнее жутко выводило Кацуки из себя, но красноволосый воспринимал это как некую благодарность.       Но в итоге из этого стало получаться что-то. Вечное нахождение Эйджиро рядом с яшмой стало нормой как для одноклассников, так и для самого яшмы. Кацуки уважал только Киришиму, редко повышая на него голос и игнорируя его выкидоны, хотя если бы то же самое делал бедный хризолит Изуку, он был бы сожжен в пепел. Это явно удивляло других. Бакуго? Дружить? Да легче было дождаться конца света, чем пока он в коем-то веке найдет друга.       Через несколько месяцев такой дружбы все эти мелочи стали рутиной, без которой рубин и яшма чувствовали себя неуютно.       «С добрым утром, Каччан!» — это сообщение прилетало на мобильник Кацуки каждый день, где-то в промежутке между 07:20 и 08:30, в зависимости от дня недели. «У нас сегодня тест. Думаю, ты уже готов. Все еще удивляюсь твоему уму.» — Яшма всем видом показывал, что ему плевать на эти сообщения, и никогда не отвечал (хотя если сообщение ему не приходило вовсе — злился и мониторил телефон), но рубина все вполне устраивало. Выходили они одновременно, а если Эйджиро опаздывал, он знатно получал (но Кацуки все равно ждал). Дальше — наполненный разными сортами дерьма день, а потом — вечер.       Вечер, наверное, был самым любимым временем для Киришимы и Бакуго. Вечером самоцветы могли наконец выдохнуть и расслабиться. Чаще всего они оставались в комнате яшмы: готовились к тестам, ели и рассказывали истории. Эй любил поговорить, поэтому второе ему нравилось больше всего. Теперь Кацуки знал множество историй из жизни красноволосого. Например, что Киришима — мужицкий мужик, но не пропускает ни одну серию «Сейлор Мун» по телевизору, и что любимая у него Сейлор Сатурн. Блондин не слушал (как кажется на первый взгляд), но рубина это не сильно задевало. Просто нахождение его рядом дарило спокойствие, а то, что он вообще впускал его в комнату, помогал с математикой и выслушивал его, возможно, было важнее всего на свете.       Бакуго важнее всего для Эйджиро, он тихо скажет себе это когда-то. Но для Бакуго Эйджиро не важнее других, наверное.

***

      — Он снова докапывается до Изуку? Бедный хризолит, он его в могилу сведет, — Яойорозу качает головой, глядя вслед Бакуго, целенаправленно топающего к испуганному зеленоволосому. — Он будто в него влюбился, боже. Так глупо себя ведет, — девушка поправляет волосы, а рубину и ответить нечего.       — Ставлю полторы тысячи иен, что они через месяц будут встречаться! — Серо откликается неожиданно, оторвавшись от разговора с Денки.       — Меньше! Три недели! — Каминари стучит по парте кулаком и смеется, а у Киришимы сводит челюсть.       Вообще, красноволосый находил всю эту ситуацию максимально глупой и детской. Втюхался в нестабильного яшму, а тот в свою очередь пиздился с хризолитом из-за странноватых побуждений, похожих на симпатию. Его поведение было свойственно его натуре, однако, как ни крути, столь большое внимание к одному определенному самоцвету заставляло задумываться о том, ненависть ли это вообще. А может, все дело было в самом Киришиме? Может, не нужно было навязываться, а быть таким же легкомысленным и беззаботным как Мидория? Может, ему стать как Мидория? Но ему не было больно, нет. Это его жизнь, Бакуго же видел в нем просто друга, и это никак на нем не отражалось.       Но у Эйджиро начинались кошмары.       Каждый из них был изощренней другого. Много крови и боли, отчего каждые три часа он просыпался в холодном поту и со слезами на глазах. Он не помнил их досконально (это и к лучшему), но чувства оседали в глотке и на сердце на долгое время. И это повторялось каждый день. Два. Три. Неделю. Две недели. Он сбивался со счету.       Больно было так же, как и во сне, и он просто глотал собственное негодование и улыбался невпопад, стараясь молчать.

***

      — Говноволосый, че ты опаздываешь? — Блондин постукивает кроссовком по полу, закидывая рюкзак на одно плечо. — Что у тебя с лицом? Ты спишь вообще? — Наблюдает, как рубин буквально вываливается из своей комнаты, поправляя форму на себе.       — Конечно! Просто засиделся немного, — улыбается как-то быстро, пытаясь увести тему и просто забыть об этом всем, потому что Бакуго — последний, с кем он хотел обсуждать свои кошмары. — Пойдем.       — Говори, — звучит как приказ, отчего Киришима дергается, почувствовав прямой взгляд красных глаз. — Ты глухой? Рассказывай.       — Мне снятся кошмары две с половиной недели, — была бы воля рубина, он бы провалился прямиком бы под землю, но сейчас он принимает вид безобидной овечки, ничего не понимающей, в надежде быстро свести этот разговор на нет. — Я уже начал пить таблетки, все будет в порядке, — он быстро шагает к выходу и выдыхает, когда не слышит больше вопросов, только шаги позади.       Рубин ненавидел избегать блондина и делал это в крайних случаях. Ему в принципе нужно было обдумать все, что происходило с ним сейчас: всю кашу, которую он заварил из своих чувств и мыслей. Но надолго разлучиться не вышло, ибо вечером они договорились подготовиться к тесту.

***

      — Ох, я думаю, я наконец понял! — Эйджиро сонно потирает глаза, улыбаясь и глядя в тетрадку. — Спасибо, Кацуки, — выходит искреннее, чем ожидалось, потому что он растягивается в доброй улыбке, и в глазах почти что сердечки появляются, но он быстро ретируется, тряхнув головой. — Я пойду к себе. Попробую поспать.       — Ты остаешься здесь.       —…А?       — У тебя ж кошмары, и ты остаешься здесь, — любой другой возмутился бы наглостью Кацуки, но Киришима лишь пожимает плечами и неловко присаживается на кровать. Будет нелепо и неуютно — он уверен в этом, однако рыпаться в этой ситуации нет смысла, он понимает.       Улеглись они довольно спокойно, на удивление красноволосого, но не без стены из подушек между ними. Кацуки все еще ненавидит прикосновения, и чтобы изначально предохраниться от синяков и шишек, Эйджиро предложил эту идею.       — Я все еще могу пойти к себе, это не такая уж и пробле-       — Я что-то неясно сказал, острозубый? — Бакуго прочищает горло и роется в поисках подушек. — Ты заебал опаздывать, поэтому отоспишься у меня.       Ладно, возможно это и хорошая идея, ведь безопаснее в своей жизни рубин не чувствовал себя никогда. Он закрывает глаза и отправляется в царство Морфея, в надежде отоспаться за прошлые две недели. . . .       — Что ты, блять, наделал?!       Нет, только не снова! Это повторяется!       — Что ты сделал с ними?!       Это что, трупы? Чьи они?       — Это твоя вина!       Киришима дрожит всем телом, оглядывая свои кровавые руки и не знает, что делать. В какой-то степени он понимает, что это сон, но когда янтарные глаза Бакуго прожигают в тебе дыру, вряд ли ты увидишь грань между сном и реальностью. Что произошло? Почему все мертвы? Почему Бакуго говорит, что это его вина? Он падает на колени, теряя остатки разума. Раз вздох, два вздох, три вздох — и он понимает, что не может дышать. Он задыхается. Все становится размытым. Яшма подходит к нему, крича что-то, но он не слышит, поднимает глаза и видит чужую ярость. Слезы срываются с ресниц, и ему уже не жаль умирать. Будто он уже принял тот факт, что виноват. Это — его вина, он — рубин-убийца. В ушах стучит кровь, на глазах слезы пеленой. Он чувствует, как силы покидают его, и…       Просыпается.       Просыпается с немым криком, хватая губами воздух, цепляется пальцами за руки и выдыхает. Господи, это всего лишь сон, всего лишь сон, поэтому дыши, дыши. Злость комом подбирается к горлу, заполняя все вокруг. Эйджиро чувствует себя беспомощным и жалким, отчего сжимает кулаки, напрягаясь всем телом, пока случайно не встречается взглядом с «соседом». Тот, видимо, проснулся от шорохов рубина, но ругаться не стал, а просто принялся задумчиво наблюдать.       — Нет, я не в порядке, — парень отвечает на немой вопрос хриплым голосом, запуская руку в волосы. — С ума схожу я, — звучит как-то слишком драматично, но в три часа ночи красноволосый придумать что-то получше не может. — Не думаю, что собираюсь дальше спать. Хочешь со мной? — Рубин, явно не рассчитывая на согласие, уже начал планировать, как будет развлекаться в одиночку, но, на его удивление, Кацуки садится около него, давая тем самым свое немое согласие.       А время дальше течет медленно, как густая смола. Киришима редко застает яшму таким: спокойным, внимательным и молчаливым. Это уже напоминает что-то из ряда фантастики, но когда все же ему удается лицезреть мирного Бакуго, ему хочется остановить время, чтобы вечно на это смотреть. Он начинает рассказывать ему секреты от нечего делать — знает, что его не осудят. Прижимает к себе подушку, глядит в потолок и рассказывает, как однажды думал о своей смерти. Все границы стерты, и ему даже не страшно говорить об этом. Это прекрасно. «Это по-настоящему прекрасно» — признается красноволосый себе. Говорит, правда, тихо, будто боясь, что если скажет громче — спугнет.       И вдруг начинает говорить Кацуки. Рассказывает историю из детства и то, как ему однажды было больно. Киришима застывает, внимательно слушая, и восхищается. Впервые Бакуго рассказывает что-то подобное. Он чувствует, как все тревоги и страхи уходят далеко на второй план, а сейчас важно только настоящее. Заряжается, ощутив некий прилив сил и как сердце его заполняется опять, и понимает, что это все — на самом деле не его вина, а он сам — вовсе не рубин-убийца. Когда яшма заканчивает рассказ, Эй одаряет его теплой благодарной улыбкой, отчего первый явно смущается, готовый опять активировать свой темперамент.       — Знаешь, что? Послушаем музыку.       — Чего? Ты совсем ебнулся? Сейчас полчетвертого.       — И что? Тебя когда-то волновали другие? — Рубин добродушно хохотнул, прищурившись, и не получил ничего в ответ, отчего заулыбался еще сильнее. — Не будь пуськой, — он тянется к колонке, краем уха слыша «коготыназвалпуськойтварь». — Вот эта подойдет.       Он прислушивается к мотиву, подстраиваясь под ритм и слова, начинает мотать головой. Легкое покачивание ноги Бакуго под бит говорит, что ему тоже нравится. Улыбается до ушей. Перестает стесняться, двигается под музыку шутливо и расслабленно, иногда даже хихикая.       — Кому-то тоже нравится?       — Заткнись.       Красноволосый вскакивает на кровать, губами подпевая словам, и смеется с выпученных глаз блондина. Он больше не боится делать ошибок, хотя бы этой ночью, поэтому зовет жестом Кацуки к себе, практически умоляя взглядом. «Давай же, хотя бы один танец будет честен со мной», — пролетает в голове у рубина, когда он вглядывается в янтарно-красные глаза друга, — «Я знаю кто ты. Я знаю что ты», — и все летит в тартарары, когда Бакуго нехотя присоединяется. Всем видом показывает, что не собирается танцевать, но когда его берут за руки, теряется и застывает, и на автомате начинает покачиваться в такт музыке. Зрительный контакт настроился сразу же, ведь без него яшма со стопроцентной вероятностью ушел бы.       И что-то щелкает незаметно для них. Они танцуют, глядя друг другу в глаза и улыбаясь, и мир перестает быть таким черствым и холодным, все долголетние принципы снесены к чертям и их сердца бьются в унисон. А больше ничего и не нужно.       — Ты выглядишь как злой ежик, — Киришима роняет невпопад, но заливается мягким смехом, жмурясь.       — Сам не лучше, — Бакуго улыбается. Искренне.       Неяркий свет озаряет их обоих под их же смех. После все исчезает. Они оба хотели этого в глубине души и понимали, что это случится, именно поэтому это чувствуется так хорошо.       — Теперь мы… Я… — щупает собственное лицо, едва сдерживая эмоции. — Гиацинт.       Непривычно до безумия и кажется, будто это все сон. Оглаживает свою шею, плечи, грудь и ноги — хочется запомнить все детали. Садится на край кровати. «Нужно встать». Опираясь на свои пока что неуверенные руки, встает, немного подрагивая.       — Зеркало, — всплывает в голове через некоторое время, поэтому самоцвет мелкими шажками подходит к нему. В отражении видны лохматые волосы с перемешанными красно-блондинистыми прядями, в которые слияние зарывается рукой. Хитроватые красные глаза, явно доставшиеся от Бакуго. Обычные зубы, но с очень острыми нижними и верхними клыками. Красная майка от Киришимы, однако с принтом от толстовки Кацуки.       — Неплохо, — слияние самодовольно улыбается и вдруг вспоминает важную деталь. — Имя… Кирибаку?.. Кирибаку… Какой я оригинальный, — закатывает глаза и хихикает. Никогда еще слияние не чувствовалось так хорошо. Так правильно.       Стоп. Причуда. Оглядывает собственные руки, сжимая и разжимая кулаки. Здесь нельзя, узнают — и ему крышка. Им крышка. Кирибаку хватается за первую попавшуюся кофту, натягивает капюшон и выбегает из общежития. Адреналин скачет в крови, но это лишь повышает интерес. Ему нравится, что сейчас происходит и как это правильно-неправильно оказывается. Много открытых вопросов остается, однако сейчас его это не волнует, и ноги несутся куда-то подальше от людей. Куда же?.. Пляж! Там точно никого не будет.       Слияние оглядывается, чтобы убедиться, что никого нет. Чисто. Можно начинать. Кирибаку находит валяющуюся пластиковую бутылку и застывает, глядя на нее. Он явно не из робких, благодаря его «прародителям», но возможность того, что он в первый раз не сможет совладать с причудой, остается. Так, выдохнул. Все будет нормально. Самоцвет рывком сжимает бутылку, активируя отвердение и взрыв. Все происходит быстро и ярко, что тот немного вздрагивает: выделенный из наростов нитроглицерин попадает в цель гораздо точнее, что делает Кирибаку очень сильным в бою, если тот выберет правильную тактику. И тут у него едет крыша.       — Что я буду делать? — Гиацинт опешил от такой власти в своих руках — Я буду… Веселиться!       Огонь в глазах, улыбка до ушей, энтузиазм — и следующие полтора часа потрачены на разрушение и оттачивание причуды. Кажется, будто он с самого начала был таким. Цельным, сильным и… любимым. Ощущение целостности, гармонии и любви не покидает его ни на секунду. Словно так и должно быть. Он — плод дружбы, верности и влюбленности.       Наигравшись, Кирибаку падает на песок и заливается смехом. Смехом чистого счастья. Чувства бьют через край и он любит. Любит себя, весь этот мир и планету. Любит так же, как они любят. После чего встает и отряхивается. Надо идти обратно. Идет домой он медленно, обдумывая все и вся, иногда хохоча со своих шуток (которые, в основном, выкидывает часть Кацуки, а смеется часть Киришимы). Забавно наблюдать за людьми, что шугаются разговаривающего с самим собой человека.       Приходит в комнату, стягивает ботинки и застывает посреди комнаты. В слиянии все кажется другим, все становится новым и необузданным, но одновременно родным до безумия. И что теперь? Что будет после всего этого? Будут ли они еще сливаться? Или это последний раз? Много вопросов, но они почему-то не тревожат. Сейчас спокойно как никогда, поэтому он садится на кровать и закидывает на нее ноги. Напоследок вновь оглядывает себя в зеркале и выдыхает.       Мягкий свет вновь окутывает его, а он закрывает глаза.       Раз, два, три. И вот их снова двое. Киришима боится открыть глаза, однако, когда все же делает это, встречается с до боли родными глазами напротив. Понимание того, что секретов почти не осталось вгоняют в ужас не меньше, но когда он чувствует, что они держатся за руки после распада, рубин впадает в недолгий ступор.       Опять сидят и глядят друг другу в глаза, без слов, так же, как и перед слиянием. Но два этих момента находятся за чертой слияния. До этого они — одинокие, бракованные самоцветы, после — любимые и нужные самоцветы. А яшма не медлит: приближается к нему, оставляя между ними пару сантиметров и немым жестом спрашивая разрешения. Он знает ответ. Встречаются сухими губами, пробуя, и чувствуют себя так же, как при слиянии, правильно-неправильно. А потом мягко сталкиваются лбами.       — Балбес.       — И я тебя.