#98ff98

Зелёный никогда не был их цветом. Тем более — этот рассудительно-холодный, но в то же время и удивительно нежный оттенок. Мятный. Здесь в чести иные тона, собственные, запатентованные, каких на поверхности и не встретишь. Например, оранжевый: одновременно и ржавый, и апельсиновый, и немного агрессивный, но не как смертельная ловушка кроваво-алого, а совершенно по-бестолковому. Или отталкивающе-футуристичный, не от мира сего голубой, с капельками безумного циана и ядовитой сладостью солей тяжёлых металлов (самое то для диетического пудинга). А с недавних пор здесь стало очень много белого, самого страшного — цвета обнажившихся костей, электричества и таблеток, цвета отсутствия цвета и мёртвого льда. — Ну и морозилка у вас тут, ребята, — поёжился Даг, входя в кабинет и с щелчка включая ясные штабеля галогенных ламп — сколько работаю, не привыкну до сих пор. — А чего ты хочешь, — улыбнулись ему в ответ, — соляная шахта всё-таки. Пещера! В то, что за квадратными километрами интеллектуально-белых блоков пластика и асбеста — слишком обширных, чтобы проводить под ними систему отопления, — дышала холодной влагой древняя порода, верилось с трудом. Каково, интересно, было строить это место? — Мне кажется, прямо тут мы все скоро и помрём, — не обращаясь, на первый взгляд, ни к кому, добавила немного позднее женщина вдвое старше Дага. Это была знаменитая своим неуклюжим прозвищем Капризная Карла, одна из пионеров местной науки, ещё заставшая олимпийцев, астронавтов и прочие поводы гордиться лабораторией. — Ровно за этими компьютерами. Ухнем лицом о клавиатуру, и... И так словно в склепе живём, а теперь точно могила будет. — Абсолютно солидарен, — зашёлся кашлем Раттман. — Я, например, со своей простудой-не простудой лично себя живым точно не чувствую. — Вот как? — оживилась женщина. — Простуда? Даг обернулся на неё с недоумением. — Вы просто первый за столько лет, кто... Не уходите, я быстро. По возвращении Карла с некоторой торжественностью вручила Дагу нечто холодное. Красивый флакон зелёного стекла, по форме близкий отчего-то к духам, но с этикеткой явно медицинской: — ...Сироп. От кашля. Разработка нашего отдела. Даг послушно отхлебнул из белой пластиковой ложечки. — Мелиссой пахнет. Хорошо. — И первый, кто на запах отличил мелиссу от мяты. Знаете, так дико до сих пор... после стольких лет работы в биологическом отделе, теперь, когда вокруг одни только узкопрофильные, самодовольные инженерá;, у которых познания в биологии ограничиваются тем, что из картофельного клубня можно собрать батарейку... Так порою одиноко, вы бы знали. Безумно. До сегодняшнего дня Раттман никогда не виделся с этой женщиной (хотя, наверное, просто не обращал внимания), но по ней было хорошо видно, что даже такая неловкая, извиняющаяся полуулыбка, только что вспыхнувшая на её лице, была событием крайне редким: — А сироп, между прочим, — единственный наш продукт вне военной сферы, который не обернулся финансовым крахом. Знаете, почему? Потому что права на него мы вовремя продали, вот почему. Таких пузырьков по всей лаборатории сейчас осталось партий пять, даже вашего «Зелдокса» нам закупают больше, чем этой микстуры разрешили оставить на память. А ведь это панацея. Никаких побочных эффектов, работает с первого раза... Эх, если бы всё так работало. Даг осторожно сглотнул. Горло и в самом деле перестало болеть. Он поблагодарил женщину, на что та только шире и застенчивее улыбнулась: — Сейчас уже и предполагать боязно, но всё же... Говорят, что теперь, когда этот суперкомпьютер уже построили, всех, кого переучивали, должны будут отпустить обратно. Может быть, даже разрешат вернуться к прошлым разработкам. Как же я жду этого дня... Да все мы, наверное, ждём. В дверном проёме заблестело удивительно чистой и торжественной для последних месяцев белизной лабораторного халата. Прямо с порога Генри объявил на всю комнату: — Карла, а Карла! Добрые вести для тебя и всех твоих! Срочно нужны бывшие биологи и химики, вот позарез, а то у штатных психологов квалификации не хватает! — А-а... А в чём дело? — Понимаешь, наша машинка-то умнеет! Не по дням, а по часам, Даг свидетель; кстати, привет, — переводя дыхание, отсалютовал коллеге Генри и продолжил радостный рассказ. — Помните, как после подключения Морали она перестала реагировать на внешние сигналы и устроила нам забастовку? Так вот, мы подвесили к ней ещё один модуль, ну, Любопытства — и сработало! Теперь она сама, представляете, сама высказала желание поставить какой-нибудь опыт! Говорит, что хочет вживую воспроизвести тот эксперимент Шрёдингера. Уж не знаю, почему именно... — Потому что в нём котов нейротоксинами убивают, — с серьёзным лицом перебил его Раттман, но Генри только отмахнулся: — Не будь параноиком! Да, нужен газ, да, опасный, но в науке-то главный вопрос, сам знаешь, не «почему», а «почему бы и нет». Главное, не забыть к тому нейротоксину подмешать пигмент, чтобы в случае утечки было видно сразу. Это надо каким-нибудь эдаким цветом, ярким, но чтобы с общим оформлением не сливался. Только не красным... Даг, вертя в руках ложечку, отстранённо добавил: — Не красным, так зелёным. Комплиментарным цветом. — Точно! Ну, Даг, голова! Так, ладно, на выход, ребята, на выход, — одобрительно хлопнул коллеге по плечу Генри и уволок хоровод учёных с сияющей от радости Карлой во главе прочь из кабинета. Дуглас остался один в тонкой, вежливой темноте, которая удивительно нежно массировала виски и тактично молчала. А где-то вдалеке раздавалось глухое сипение интеркома, приглашавшего всех сотрудников лаборатории на день «Приведи-кота-на-работу».