Синева

      — Джей-Ди! Твою ж!..       Вероника устало опёрлась о дверной косяк, сжимая мокрыми пальцами махровое голубое полотенце, выдохнула и, прикрыв глаза, запрокинула голову. По бледной коже потекли капли: с горла, по шее, одна задержалась на ключице, другая — впиталась в махровую ткань. Она стала тёмно-синей, едва светлее чёрного.       Джей-Ди, промолчал, улыбнулся и прищурился, так, как умел только он. Потом стянул ботинки, поднялся с подоконника и уселся на кровати, наслаждаясь картиной: очаровательная Вероника Сойер после душа стала ещё очаровательнее в своей непринуждённой простоте — естественной и правильной. Полумрак, наводимый тусклым светом торшера, старательно это подчёркивал, играя на аккуратном теле ласкающими взгляд контрастами.       Блестящие от влаги ресницы вздрогнули, Вероника приоткрыла глаза и с тенью негодования посмотрела на Джейсона, ожидая, что он скажет хоть что-нибудь. Хотя бы объяснится, не говоря уже об извинениях. Но нет, он сидел и молчал. Молчал и улыбался, закинув ногу на ногу, поставив на колено локоть и подперев рукой щеку.       Вероника вздохнула, грудь едва приподнялась, капля, застывшая на ключице, всё-таки стекла на край полотенца. Из открытого окна повеял ночной ветерок, едва ощутимый, пропитанный садовой травой, плющом и авантюрами. Хрупкие, округлые коленки потёрлись друг о друга, тонкий чёрный цветочный орнамент на ткани исказился вслед за этим движением. Вероника прикусила пухлую бледно-розовую губу и приоткрыла глаза ещё немного, ожидая, что Джей-Ди заговорит первым.       Пусть не объясняется, не извиняется, пусть хотя бы скажет, что она, Вероника Сойер, чёрт возьми, прекрасна!       Джей-Ди внимательно наблюдал: и за трепетом ресниц, и недовольным изгибом дуги бровей, и за ожидающим блеском базальтовых глаз, за прикусаной губой, каплями на коже, робкой синевой вен, вздыманием грудок и — за самым будоражащим, чёрт подери! — коленками, до сих пор красными после ванной.       — Давай ты зайдёшь и закроешь дверь? Ты же не хочешь простыть из-за такой нелепицы, как сквозняк?       Джейсон не изменял себе, никогда-никогда, даже ночью: его тон оставался спокойным и в то же время язвительным. Только он так мог. Остальные, кого знала Вероника, бросались из крайности в крайность, причём крайность была зачастую эмоциональной.       Что же ты делаешь для этого, Джейсон Дин? Вставляешь под уздечку языка пробку от терпкого вина и выразительно читаешь Гёте? Сначала четыре реплики с пробкой, тщательно выговаривая слова и стирая слюну, текущую с губ по подбородку, салфеткой, а потом — выплёвываешь пробку, смакуешь привкус вина, которого осталось самую малость на языке, и с выражением, нажимом, со всей серьёзностью дела читаешь за Мефистофеля… А, может, и не читаешь. В тебе и самом что-то есть от Искусителя. Ты — и есть одна из его ипостасей.       Она всё-таки отлипла от стены, теперь закинув голову набок, прикрыла дверь. Щёлкнул замок. Придерживая рукой полотенце, встала перед ним на расстояние вытянутой руки, скривив губы в самодовольной усмешке. Полотенце неуловимым движением соскользнуло вниз меньше, чем на дюйм. Это не укрылось от цепкого серо-зелёного взора. Джейсон ещё сильнее прищурил один глаз.       — Ты мог и позвонить.       — Тогда ты бы была в одежде.       Вероника не знала, чем крыть: слишком логично, слишком резонно. Правдиво. В этом весь Джейсон Дин: в неприглядной правде — острой и меткой.       — Знаешь, ты хороша. Прямо здесь и сейчас. Ты прекрасна! — Восхищение в его голосе балансировало на грани с восклицающим утверждением — тем самым, которое заставило хорошую девочку Веронику Сойер твёрдой рукой писать предсмертную записку аккуратно-надменным почерком Чендлер.       Джейсон Дин крайне редко делал ей комплименты, связанные с внешностью. Игра с локонами, влюблённые лисьи взгляды, лёгкие поцелуи, поглаживания коленей и переплетённые пальцы — вот и все комплименты, льстящие много больше глупых и пафосных словесных пассажей.       Вероника подошла и провела пальчиками по гладковыбритой щеке, влюбленно улыбаясь.             Он поднялся: невозмутимо, сдержанно. Ничего не выдало его волнения: ни дыхание, ни пальцы, ни кадык, который обязательно должен был подрагивать (если, конечно, речь не шла о Джей-Ди — подкидыше дьявола, у таких кадыки не дрожат). Обнял за плечи, огладил кожу большими пальцами и пригнулся к ушку, убрав за него мокрую тёмную прядь: — Я нарисовал бы тебя, если бы только умел.       Вероника улыбнулась, довольно приподняв голову, и потёрлась носиком о гладко выбритую щёку.       Джей-Ди хмыкнул: тихо и на выдохе, наслаждаясь смущённым трепетом высохших длинных ресниц. И поцеловал в шею: всё столь же безмятежно, по-будничному, будто по дороге в школу или возле шкафчика. А потом всё-таки схватился за мокрые волосы, сорвав удивлённый вздох, и поцеловал Веронику Сойер, только так, как это умел Джейсон Дин: глубоко, с нажимом и властью. Веронике только и оставалось, что отпустить полотенце и вцепиться в плащ.       Ткань соскользнула до живота, дальше её удерживали два разгорячённых тела.       Жарко. Ни нагота, ни открытое окно не спасали.       — Джей…       — Конечно, Вероника, конечно…       Подхватил на руки, развернулся, и завалил на кровать, схватил тростниковые запястья одной рукой — совсем легонько, чтобы они не посинели, как яркие нити вен. На руках они совсем-совсем тёмные, медсестре не приходится тратить много времени и сил, чтобы попасть туда иглой; на шее эта синева тает нежной лазурью — трепетной, с бьющейся горячей кровью в ней. Тёмная, подсыхающая грива разметалась на простыне, глаза, будто углём рисованные, совсем закрылись, от ресниц падала лёгкая трогательная тень. Вероника сладко дышала. Синее покрывало казалось морем, утонуть в котором — дело одного удара сердца. Затянет в себя и погубит…       Синева уже едва не сгубила их. О, тот коктейль из средства от ржавчины забыть непросто. Непросто забыть его липкие грязные красно-голубые следы на лице Хэзер Чендлер.       Но Джейсон не боялся. Ходьба по мокрой доске, игры с бездной, злобно молчащей в ожидании его осечки, будоражили, ровно как и перспектива утянуть Веронику Сойер за собой, чтобы она почти вся слилась в этой синей тьме, и только белизна кожи выдавала бы её.       Джей-Ди задрожал от будоражащей волны мурашек, её удар пришёлся на затылок, она поползла вниз по хребту, от чего хотелось целоваться ещё резче, властнее.       Он поцеловал, уложив горячую ладонь на белое горло, срывая вздох с едва потемневших бледно-розовых губ.       Вероника простонала и подалась бёдрами ему навстречу, недвусмысленно подталкивая к более активным и интересным действиям, нежели поцелуи. Она выдохнула, всё-таки взбрыкнув. Дин не стал держать её и дал свободу действиям, коей она и насладилась: нетерпеливо стянула чёрный, местами потёртый плащ до локтей, тоже самое проделала с расстёгнутой ковбойкой. Дин сделал свой ход: сбросил тряпки на синеву покрывала, после чего смахнул на пол и вновь припал к губам Вероники. Если и целовать — то до посинения!       Футболка, джинсы с ремнём и бельём — всё оказалось там, где и оказывались другая одежда и полотенце — на полу, в хаосе и беспорядке, мятые-перемятые.       — Стой! Стой…       — Ну, Вероника, ты чего?       — Не торопись… Или ты хочешь, чтобы вся округа потом наяривала?       — Боже, какие частности!..       — А что потом мне придётся родителям рассказывать?       — Придумаем. Мы всё с тобой придумаем…       Джей-Ди усмехнулся, ласково поцеловал её, водя рукой между точёных белых бёдер, и посмотрел в базальтовые глаза. Там плясали искорки озорства и юношеской похоти. И ничего лишнего.       Ах, как бы удивилась твоя мама, Вероника Сойер, если бы увидела твоё раскрасневшееся личико и бурные искорки в глазах! Она бы, подняв брови, раздосадовано пожаловалась на то, что ты уже повзрослела, выросла из скромного платьица хорошей, послушной девочки. Как бы она ужаснулась тому, с каким дьяволёнком ты водишь слишком близкое знакомство…       Джей-Ди поцеловал на этот раз медленно, дразня, и Вероника повелась: закинула сначала одну ножку на крепкое бедро, потом вторую. Провела ладошкой от ключиц до живота, вернулась назад и остановилась там, где бьётся сердце. Он отпрянул, возвысился над ней и огладил чудные стройные ноги от бёдер до коленей. Тень на шторе проделала тоже самое: силуэт рук слился с очертаниями ножек.       Что не укрылось от базальтового взгляда.       — А свет, Джей?..       — Не будь ханжой: крокет на раздевание в саду тебя не смущал.       И действительно, что в этом явлении такого: Джейсон Дин и Вероника Сойер трахаются? Нет, неправильно: Джейсон Дин и Вероника Сойер, малолетние убийцы из Шервурда, трепетно предаются любви. Но те самые потенциальные наблюдатели, которые, по словам Вероники, «наяривали бы всей округой», не знают всех деталей, поэтому, резюмируя: Джейсон Дин и Вероника Сойер, подростки с неуёмным запалом, развлекаются на кровати в комнате, которую когда-то мистер и миссис Сойер трогательно называли детской.       Джейсон подался вперёд, упёршись руками в матрас. Оба простонали, и Вероника резко, даже агрессивно подмахнула бёдрами. Пальчики вцепились в плечи, ногти впились в кожу и провели вверх, к ладоням, оставляя алые следы. Она давилась собственными стонами, стараясь не переступать грани, за которой её мама становится самой заботливой матерью века. Вероника в очередной раз сдавленно простонала и укусила напрягшееся плечо. Джейсон в ответ зашипел, прогнулся в спине и толкнулся бёдрами слишком сильно, заставив девушку подвизгнуть. В порыве страсти она задрала голову и показала белое горло. Он любовно прильнул к нему вмиг высохшими губами, убрал одну руку от бедра и схватился за вороную, мягкую копну.       Вероника простонала: звучно, требовательно и ударила по напрягшейся спине пятками. О, если бы на ней были шпоры…       Джейсон, на мгновение это представив, усмехнулся. И вновь с вальса с затактом перешёл на четыре четверти с синкопой, наклонился к ушку Вероники, сделал небольшую паузу, от чего Сойер заёрзала, а потом — шутник недобитый! — сделал очень резкий толчок и простонал ей прямо на ухо, негромко и сладко, выпустив из пальцев тёмные пряди. У неё и без этого в глазах на мгновение мелькнуло созвездие Кассиопеи, а тут ещё и под ложечкой засосало.       Тени на занавеске извивались, повторяя необузданную пляску.       Вероника сорвалась на нескромные крики, которые было трудно заглушить, сколько ими не давись; царапалась, кусала соединение плеча и шеи до крови, прижимала к себе ножками. Контраст света от лампы на её коже, кажется, стал ещё более жёстким, на теле засверкали блики.       Джей-Ди был близок и, признаться откровенно, не знал, куда смотреть: то ли в базальтовые глаза, подёрнутые пеленой, то ли на влекущую в свои объятия синеву сумрака. Он притянул уже трясущуюся Веронику к себе и поцеловал, отчаянно жмурясь, будто эта сумбурная ночь — последняя в их краткой жизни, а наутро случится что-то ужасное. Например, оживёт Хэзер Чендлер, разроет могилу и отправится напрямик в участок, утирая тыльной стороной ладони красно-синюю липкую дрянь. И Джейсон Дин таки познает объятия изждавшейся бездны, утянув за собой и Веронику Сойер.       Нега разлилась по телам, и Вероника утянула Дина на койку. Тот, лениво рухнув подле сверкающего от испарины стройного тела, вытянул ноги, как потягивающийся кот, и уложил на хрупкое плечико голову. Сердце билось в бешеном ритме, стук отзывался дробью в висках. Джейсон ткнулся носом в белую шею, блаженно прикрыл глаза, чувствуя бьющийся пульс; Вероника уложила голову на тёмно-каштановую макушку, силясь утихомирить дыхание. Пальцы, с чьей подачи умерла Хэзер Чэндлер, сплелись: тонкие, аккуратные, с мозолью на безымянном пальце и крепкие, цепкие, привыкшие к спусковому крючку и рулю байка.       Заскрипели ступени в комнату, которую мистер и миссис Сойер когда-то трогательно называли детской.       Вероника засуетилась первой:       — Вот же!.. Лезь под кровать!       — Ты серьёзно?       — Вставай. И. Лезь. Под. Мать. Её. Кровать. — Шипела Вероника так, чтоб Джей-Ди точно услышал. Она залезла рукой под подушку, достала синюю сорочку и быстро натянула, на ходу поднимаясь с кровати.       Стук в дверь бил набатом во время пожара.       — Да, конечно, мама!       Вероника Сойер едва не упала, впопыхах споткнувшись о джинсы Джей-Ди, звякнула пряжка от ремня.       — Убери! — прошипела она, пнув джинсы в строну кровати. В ту же секунду они исчезли в пасти подкроватной тьмы, пугающей малышку-Веронику до бешеного стука сердечка, до слезинок на ресницах, рисованных углём.       Миссис Соейр была взлохмаченной (ни чуть не хуже Вероники) и взволнованной, она бегло разглядывала дочь.       — Вероника, всё в порядке? Ты кричала…       Вероника была рада, что сумрак коридора не давал разглядеть раскрасневшееся лицо.       — Да я это… бедром о ручку комода ударилась. Болит, зараза… Всё хорошо! — Она натянуто улыбнулась и крепко обняла мать. Та прижала к себе дочь и по обыкновению прикрыла глаза. Вероника молилась, чтобы мама ни о чём не догадалась.       Отпрянув друг от друга, они улыбнулись, пожелали спокойной ночи. Вероника юркнула к себе и как можно спокойнее закрыла дверь. Щёлкнул замок. Из-под кровати показалась рука, потом взлохмаченная голова, торс, а после и весь Джейсон с помятой одёжкой. Сбросив тряпки обратно на пол, он, с лукавой улыбкой, всё так же нагишом, улёгся под одеяло и, подперев щёку рукой, вперил взгляд в Веронику. Она улыбнулась и ласочкой юркнула к нему в объятия.       — Так всё-таки… зачем ты пришёл?       — Что за вопросы? Разве нужен повод, чтобы встретиться с тобой?       В ответ Вероника тихонько хихикнула и потёрлась щекой о крепкое плечо, привыкшее к отдаче огнестрела. Тонкие пальцы с мозолью с трепетом огладили контур грудных мышц, мягкие губы обхватили мочку уха, зубки слегка оттянули серьгу. Джейсон приподнял голову и прищурился.       — Нам же завтра в школу… — проворковала она после продолжительного молчания.       — Заночую у тебя, утром вылезу в окно и сделаю вид, что подъехал, понимаешь ли, с утра да пораньше.       — А душ?       — В раздевалках спортзала.        — Одежда?       — Сколько заботы… Подниму с пола, встряхну и надену.       Джей-Ди улыбнулся: в мягком свете лампы улыбка была похожа на оскал. Они поцеловались.        Вероника хмыкнула: «И нет Хэзер Чендлер, которая точно подняла бы это дело на смех, с неё… станется?». На душе опять неприятно заскрипело — как пенопластом по стеклу. О, сколько бы она себя не уговаривала, сколько бы не приказывала, всё одно: страшно. Свобода от золотистой удавки не казалась столь сладкой, как бы Вероника не улыбалась, как бы не смеялась с Джей-Ди, смотря очередное интервью с малозначимой и вторичной Хэзер Дюк и насмехаясь над её лицемерием, страх нескромно скрёб из самой глубины души, не желая униматься. Излюбленная поговорка образцовых родителей про тайное и явное не давала покоя перед сном; Хэзер Чендлер, стоя в красном халатике и с синькой на губах, по-змеиному нашёптывала ей в кошмарах о том, как ничего не станет, небо окрасится чёрной клеткой, а документы отправят не в Колумбию, а в Сент-Квентин. Страх не унимался до такой степени, что фильмы про бравых копов и детективов Скотланд-Ярда стали просто невыносимыми…       Джей-Ди взял тонкое запястье и поцеловал сплетение вен: аккуратно, ласково, наглаживая ладонь и пальцы.       — Не надо бояться. Никто никогда ничего не узнает. Ты ведь веришь мне?       К своему ужасу Вероника Сойер верила. А как не верить, если говорит он так складно, так правильно, безапелляционно? Как не верить лисьему прищуру и трогательной ласке?       Вероника прикрыла глаза и поцеловала его: по-детски трогательно, доверительно, совсем легонько касаясь губами.       — Конечно верю.       — Умница.       Джейсон Дин, подкидыш Дьявола, одна из его ипостасей, на детские поцелуи размениваться не стал и поцеловал так же, как и всегда: обжигающе, властно, и провёл по тёмной копне ладонью, вплетая пальцы в локоны. Уложил к себе на грудь и, дотянувшись, дёрнул за шнурок торшера. Лампочка под абажуром вспыхнула маленьким взрывом и угасла.       Синяя тьма комнаты накрыла их с головой до самого утра.