Бету нельзя метить

      Бету нельзя метить.       Говорили все, а Юнги тщетно пытался: кусал как можно сильнее, глубже вонзая свои сильные клыки альфы.       Юнги хотел пометить так, чтобы он на следующий день легко, чуть ли не по-омежьи ударил заспанного его, Мина, ещё лежащего в кровати, по плечу; чтобы отчаянно краснел и что-то смущённо бормотал, а после ушёл в университет, прикрывая воротником рубашки багровый укус-засос и наматывая сверху шарф. Его запах, притупился бы и стал бы больше похож на запах Юнги, Хосок стал бы его собственностью, как бы эгоистично это ни звучало. А Чон… Совсем не был бы против, боги, нет, ни в коем случае. Но запаха нет, как и нет омеги в частности.       Хосок — солнышко, знают все, знает и он сам. Маленькое (да какое там! выше самогó Мина, что чуть задевает его самолюбие, но всё же) хрупкое, беззащитное и такое, мать его, общительное. Каждый раз, когда Мин более-менее свободен и забирает Хосока из университета. Малыш бета идёт к парковке с каким-то из своих закадычных, конечно же, друзей, которые скалят свои блядские, как выразился однажды у себя в голове старший, зубы в ответ на прекрасную улыбку Чона; которые так и просят назначить встречу за чашечкой кофе с кулаками Юнги.       Да, Мин однозначно нервничал бы меньше, если бы Хосок был помечен (как минимум). Но Чон — бета, и его невозможно пометить. И, нужно заметить, слишком отзывчивая и дружелюбная бета, которую могут увести как сладкожопые омеги, так и поганцы-альфы. Всем же любопытно, каковы беты в постели, чем отличаются и отличаются ли вообще, да и «ничего не ожидающий» (например, дальнейшего развития отношений после одной ночи) парень такого вида — это весьма удобно для таких любопытных сволочей, верно? Но Чон Хосок не такой и принадлежит Юнги.       А ещё Хосок каждый раз смеётся на ревностные взгляды Мина: свободно смеётся, не стесняясь, не сковываясь, лишь для Юнги. Говорит, мол, не шлюха он, ну и тем более всё понимает («я, вообще-то, — да. И, кстати говоря: у меня просто нет выбора, да, именно так, глупый ты альфа») и никуда не уйдёт («ну, а куда мне идти? к кому?! Юнги, ты дурак совсем что ли?»).       Мин доводит себя, сурового рэпера, на минуточку, практически до истерики, углубляясь в мысли об этом, разрывая то ублюдское, без конца щебечущее чувство ножом ревности и разыгравшегося собственничества, сделанным из такого же сухаря, как и он сам.       Каждый их с Чоном секс, вбиваясь в его простату и выбивая воздух из лёгких того, Юнги буквально вонзается зубами в шею, ключицы, плечи, да куда достанет, Господи: вновь пытается раз и навсегда пометить свою бету.       Но укусы сходят за полторы недели (личный рекорд, маленькая победа Мина), а то и за неделю, чего уж говорить о засосах.       Юнги глубоко дышит: пытается успокоить сердце, расходившееся по грудной клетке от наступающего раздражения. Откидывается на мягком кожаном кресле и ослабляет галстук, между прочим, любимый Хосока. Ох, они оба помнят, Юнги был в нём, когда они только познакомились. Тогда Мин подумал, что Хосок — омега, нажравшийся слоновьей дозой сильнейших блокаторов, ведь он был такой сладкий, распутный, сексуальный, да и вообще «почему бы и нет», — думал Юнги.       Мин крайне не ожидал, что его (тогда лишь на одну ночь) партнёр окажется бетой. Причём узнал он это весьма некрасиво: проснулся, а рядом сидит рыдающий Хосок и пытается несгибающимися руками натянуть на ватные ноги узкие джинсы. То ещё зрелище, честно говоря. Тогда Мин мысленно даже усмехнулся, ведь трахает он действительно до такого состояния. От души, так сказать.       Конечно, Юнги не жалеет, что вот так просто взял и связал свою жизнь с бетой, но мог бы и состроить страдальческий вид и сказать, что это его здесь привязали намертво, кстати говоря.       Кому нужны эти сопливые омеги с вечно хлюпающими штанами? Действительно. Хоть Юнги с Хосоком и не связаны ничем, кроме приличий, обязательств и, всего навсего, чистой истинной любви. Юнги достаточно того, что Чона приятно ощущать кожей, что распускает свою тёплую, приветливую ауру, что провожает по утрам и встречает вечером, что бросает всего себя подле их с Мином отношений и остаётся без маски, беззащитным.       А Юнги что? А Юнги гниёт ревностью на пустых действиях и жестах, на месте простого, добродушного сердца Хосока. Юнги просто не может не пытаться заглянуть в это прекрасное сердечко, просто, потому что хочется. Хочется хотя бы заочно докоснуться до чего-то столь же светлого, как Хосок как солнце, какой бы банальной не показалась эта аналогия даже Юнги, но это ведь действительность.       Лишь стóит Хосоку увидеть пусть вдалеке, пусть силуэт Юнги, во рту и глотке катастрофически пересыхает, всё тело начинает чуть потряхивать: у Мина всё время такой грозный скучающий взгляд, что Хосоку либо обязательно хочется нервно, но всё же от души посмеятся, либо в голову тут же пробирается скользкая мысль, что Мин идёт расставаться, чтобы бросить Чона. Стóит Юнги подойти ближе и открыть рот, дабы заговорить, в уголках глаз младшего скапливаются горькие слёзы, а в хрупкой душе рвётся почти всё терпение и самоконтроль. Вдруг Юнги скажет, что Хосок — промежуточный этап, лишь бы не сдохнуть «великому рэперу» от спермотоксикоза? А Чон лишь слишком наигранно посмеётся, на что обязательно будет насрать хёну, и отмахнётся, мол, знал я, подумаешь, бывает. Да и на что он мог рассчитывать, не так ли?       Хоть Юнги и любит хвастаться, какой у них секс (жёсткий, грубый, нежный, зверский, ленивый, утренний… именно в этом разговоре Юнги не жалеет уши слушателей и употребляет просто все эпитеты, которые знает), но его как такового («или даже любого!») долго уже не было, как и самого Мина в жизни Хосока. Юнги всё рабочее и сверхурочное время проводит на работе, в своей этой крупной компании, а это, между прочим, намного больше половины дня. Удивительно, как только Мин успевает спать и, хоть и изредка, есть. Чон волнуется в конце-то концов!       Иногда на парах, грызя кончик карандаша, Хосок любит, просто обожает, представлять своего хёна в его кабинете. Представлять как он медленно стягивает с себя тёмный галстук (самый любимый Хосока, да), оглаживая свои ключицы, и так же плавно складывает на край бурого стола, где-то между плотных с волнистыми страницами тетрадями с нотами и песнями. Расстёгивает две, нет, три верхние пуговицы на белой выглаженной с утра самим Чоном рубашке и проводит вверх по шее холодными подушечками пальцев, дабы чуть снять раздражение от воротника с кожи. Хосок, рисуя просто так восхитительно возбуждающие картинки в своём больном воображении, инстинктивно проводит пальцами вслед за своей иллюзией по собственной непомеченой шее. Ну, а реальный Юнги не то что по своей шее так не проведёт, по шее младшего никогда так не проводил и, кажется, уже не сделает этого, и ему придётся довольствоваться своей рукой, прямо как в средней школе, раз любимый альфа полностью утонул в море из осколков работы и куда ни повернётся (даже куда ни посмотрит!) повсюду порежется сразу до мяса — весьма занимательно.       Да, главной целью Чона сейчас должно быть удержание члена в рамках приличия, но он и так делал это последнюю почти половину пары. Его цель — быстрее прибежать в их с Юнги квартиру. Он слишком много думал и слишком много именно о нём, а сегодня тот единственный день в неделе, когда Мин сидит дольше всего, дабы разобрать накопившиеся (а они накопятся, кому как не им с Юном знать) скомканные листки с «неудавшимися» текстами, нотами, строчками. Хосок полностью готов принять на себя удар ругани своего хёна, если когда тот проспит из-за того, что Хоби не выпустит его из постели до утра.       А ведь Хосок действительно не выпустит.       Юнги вечно раздражённый, а то и злой, нервный, печётся о Хосоке, ибо тот всенепременно даст себя выкрасть кому-либо. Ага, сейчас прямо. А Чон хочет сделать приятное, порадовать, ублажить. Ах, а если совсем разойдётся и если удастся — доказать раз и навсегда свою принадлежность старшему.       Хоби опять рисует картинки в голове, сосредоточенно закусывая губу и чуть не ломая обе ноги на лестнице. Он представляет, как на полном разгоне залетит в нужный магазин и купит шикарное бельё, которое — ну, естественно, блять, — предназначено для омег. Юнги увидит, обалдеет, обязательно присвистнет, а ещё скажет что-нибудь язвительное и ухмыльнётся — предсказуемо, но Чон предвкушает.       Он предвкушает, как Мин всё-таки сорвётся рано или поздно (ну, рано вообще-то) и налетит на него, на Хосока, для начала кусая в гладкую бледную шею. Сорвёт новое бельё, которое, как и предполагалось, лишь на один раз, и наконец-то отымеет Чона.       За дверями университета обдувает приятный практически летний ветер, а у Хосока в голове лишь пошлые мысли, которые так просто не выдуть.       Возможно, именно сегодня Чон даст старшему понять, что тот от него так просто не отделается. Никогда. Возможно, именно из-за какого-то конкретного исподнего даст возможность перестать истерично пытаться пометить Хосока, бету.       Он строит мысленную цепочку будущих событий: как он разрешит своему альфе пометить себя где угодно, нет, везде, как он признается (тихо, почти шёпотом, в подушку, накрывшись мягким одеялом, но признается) Мину, что впервые не будет замазывать ни укусы, ни засосы, ни любые другие метки, пока сами не сойдут. Думает, радости (которую, конечно, не покажет) Юнги предела не будет.       — Эй, малыш, мечтаешь? Ох, лучше бы обо мне, — неожиданно прилетает по хребту Чону вместе с крепкой ласковой рукой.       — Ты же должен быть на работе… — выдаёт «малыш» то, что первое в голову пришло, однако, на тон ниже, чем его собственный голос лишь от удивлённости и малого шока.       — Не обо мне, значит, всё-таки, да?.. Пф, ну кто бы сомневался, — он улыбался, но в отличие от своих слов не язвительно, даже не укоризненно. Искренне радуется: рядом с Хосоком впервые нет никого рядом, когда тот выходит после учебного дня. Они один на один — прекрасно.       — Дурак ты ревнивый, Юнги. Поехали уже домой.