Всё, что делила Жизнь — Смерть вновь соединит

I. Arioso Из её рта стремительными толчками хрипяще выплёвывается кровь: тёмная, густая, вязкая. Можно зажмуриться до белых пятен под веками, открыть глаза и подумать, что она просто некрасивая бесформенная кукла, исторгающая из себя намокшие под дождём конфетти. Если бы Уилл сейчас находился в Мексике, то представил бы её пиньятой — яркой, красочной игрушкой, развлекающей детей. Но вокруг нет ни широких сомбреро, ни громких заводных мариачи. Только хлёсткая удушающая боль, железными прутьями сковывающая тело, отдающая огнём между рёбер. Он пытается протянуть руку, упираясь ладонью в мелко раскрошенное стекло, цепляющее верхний слой кожи. Это почти приятная ласка, если сравнить с давящим шумом барабанов, отдающим в виски под вспышки алого марева, застилающими взгляд пеленой слепой агонии от каждого движения век. Внутри сжимается тугая раскалённая спираль, обвивающая лёгкие. Неудачная попытка сделать вдох, ещё более неудачная — выдох. Finita. Зрители могут расходиться. Закрывающий акт. Единственный в своём роде показ. Уиллу не нужно смотреть глазами, чтобы знать, что рядом с ним, раскинувшись в изломанной позе, лежит Алана. В доме обнаружится труп Джека. На мгновение к горлу подступает горечь сожаления: Уилл представляет, как медленно угасает огонь в и без того блёклых глазах Беллы, как медленно сухая ладонь накрывает обветренные губы, закусанные в сдавленном полустоне нескрываемой острой боли утраты. Всё это кажется насмешливым сном. Всё задумывалось совершенно иначе. План? А был ли он вообще? Разве что только у одного человека, который своенравно, почти демонстративно набрасывает пальто на свои плечи. Уилл видит, как останавливаются носки его отполированных начищенных ботинок в опасной близости от ладони. — Что медлишь, сердце? Нет дороги вспять: Развеяны надежды без возврата. Тускнеет год — и мне не повидать Ни друга, ни подруги, ни собрата, — он подставляет лицо под пронзительные капли дождя, и Уиллу хочется выгрызть эту чрезмерную картинность вместе с трахеей. Разжевать мелкие хрящики и выплюнуть крошки точно в лицо. И скалиться, скалиться, остервенело смеясь, убеждая самого себя, что прав оказался, не подводило чутьё. Но он едва может поднять голову, чтобы взглянуть на намеренно не смотрящего на него Ганнибала. Снизу вверх: и в этом нет раболепия или унижения. — Ждать гибели всего, что было свято? Не слышно лёгкий ветер шелестит: То Адонис в тихий час заката Зовёт туда, где меж надгробных плит Всё, что делила Жизнь — Смерть вновь соединит*. C'est la fin du film. Уилл закрывает глаза. Овации сорваны, зрители рукоплещут. Разум пробуждает картины из совсем недавнего прошлого — вонзаемый в шею нож, входящий легко, точно в подтаявшее масло. Брусничный всполох брызг, застывший каплями на лице. Расширенные зрачки Джека. «Прости», — шепчет Уилл, оглушительно роняя на пол нож. Собственная кровь пачкает светлую ткань, остывающее вино вытекающей жизни. Череда выстрелов, звон битого стекла. Непомерно извращённое, уродливое, скоротечное. Уилл фиксирует себя в моменте полёта. Где-то между осознанием и неприятием реальности. II. Ouverture. — Доб нисуаз, — презентует Ганнибал, поставив белоснежные тарелки перед Уиллом и Джеком, — говядина, тушёная в красном вине. Не смотрите на простоту её внешнего вида. У этой говядины удивительно богатый и тонкий вкус. Для блюда отбираются лучшие куски, которые предварительно маринуются в течение трёх дней. — Слабой прожарки? — уточняет Джек, хватаясь за вилку, подцепляя кусочек мяса и отправляя в рот, не дождавшись ответа. Ганнибал успевает лишь слабо кивнуть, занимая своё место во главе стола. — Помню, как мы с Беллой гуляли в Ницце, — пережёвывая говорит Джек, прикрыв глаза, будто он может распознать всю ярчайшую палитру вкусов и запахов, — мы шли по набережной и смотрели на заходящее солнце. Она улыбалась и глядела на яхты. — Ницца, — шумно выдыхает Ганнибал, бегло взглянув на лицо Уилла, — небольшие горы, утопающие в зелени. С прекрасными домами и бескрайним морем. И всё это подёрнуто дымкой нежного персикового заката. Он помнит этот запах. Раздвигающиеся стеклянные двери в аэропорту. Будто кто-то прошёл мимо с ионизатором воздуха в одной руке и букетом полевых цветов в другой. Он помнит дома с поражающей архитектурой. Бесконечное множество уютных балкончиков, точно сошедших со страниц Шекспира. Люди сидят на них, утончённые, элегантные и пьют вино в разгар жаркого полудня. Пахнет солью и солнцем. Неспешная магистраль, приятная набережная, на которой множество людей совершают традиционный ритуал вечерней пробежки под ласковым закатом. Нечеловеческий закат. Нерукотворный, с градиентом, переходящим от золотого до синего и кричащего красного. Перед входом в один из домов сгорбленно сидит усталая пожилая женщина. Перед ней на столике — доска с нарезанным багетом с травами; и маленькая собачка, спящая на стуле. Квинтэссенция безмятежности. — Все, что мы делаем, незначительно в масштабах времени, но, к сожалению, очень важно, — говорит Ганнибал, взявшись за отполированную до блеска ножку тонкого бокала, — очень важно, что мы сделали это. Ницца для вас, Джек, своего рода порт, тихая гавань, куда вы можете вернуться в своих мыслях. — Что делать тем, у кого нет тихой гавани, доктор Лектер? — Уилл нервно не приступает к трапезе, схватившись за бокал как за последний оплот спасения. — Во Вселенной бессчётное множество планет, Уилл, — Ганнибал знает, как сильно действует на профайлера звук собственного имени, — уверен, вам удастся найти вашу гавань хотя бы на одной из них. — Это патетика. — Это факт, — возражает Лектер, — Нашедший всегда скажет вам, что ваше время ещё не наступило. III. Introductio. — Я рассказывал тебе об Италии? — Сотни раз. Но ты можешь рассказать мне ещё. Балтимор накрывает плащом тёмной ночи. На столе остаются остатки последнего ужина Джека — почти символично. Как описать. Как выразить то, что невозможно сказать словами. Оно бьётся отчаянными воспоминаниями в подсознании. Жёлтое, красное, сочное. — Италия — это запах базилика, — начинает Ганнибал, передавая наполненный вином бокал в ладони Уилла, — это каменные высокие стены, поражающее количество цветов. Это вино. Это когда не существует минут и часов. Время. Только не та фраза, в которой оно лечит. Совершенно другая, диаметрально противоположная. — Италия убьет меня? — уклончиво спрашивает Уилл, подходя ближе, всматриваясь в окно, но через него, через стекло, через ткань времени. Отрешённо прекрасный. — Она унесёт тебя. Заберёт с собой. Позволит забыть. Люди всегда оказываются глупы в своём стремлении хвататься за прошлое. Принять к себе произошедшее, прижать к груди, лаская прикосновениями агонию боли. Надеясь, что она прекратится. Надеясь лишь на хорошее. Natale. Рождение. Ты знал, что итальянцы считают пятницу тринадцатое совершенно обычным днём? Но пятница семнадцатое — почти запрет, табу, — ладонь Ганнибала опускается на плечо Уилла, не сильно вдавливая пальцы в ткань его рубашки. — Почему? — это тот момент, когда можно не бояться показаться несведущим. Это диалог. Разговор, который хочется поддерживать безустанно. — Тайные подсчёты Пифагора, предположительная дата смерти Иисуса, — отвечает Ганнибал, делая глоток, смакуя на языке терпкость чёрного перца и красных ягод. Уилл оборачивается, оказываясь в опасной близости откровенных признаний. Не смотрит в глаза — куда-то в бок, а его ладони сжимают защиту в виде последней баррикады —любезно предложенного бокала. — В Венеции четыреста тридцать пять мостов. Все величественны, вечные, сильные, гениальные. Сама Италия — бесконечность. Аллюзия вечности. Всё потому, что в Италии присутствует ощущение конца и начала. Ведь её история, несмотря на двойственность и враньё, постоянна. Микеланджело был груб. Он не оставил ниши для совершенствования будущих творцов. — Он был не более груб, чем ты. Я для тебя как Италия. После тебя не будет художников, творцов и гениев. Все будут подражателями, копирующими плоды твоего творения. — Имаго, — шепчет Ганнибал в губы Уилла, склоняясь ближе, — разве ты хотел бы других? Что может быть прекраснее того, что ты имеешь сейчас? — Я не знаю, — Уилл устало вздыхает, опуская голову, — ты хочешь услышать, что ничего. Но я не знаю будущего. Я знаю лишь то, что Джек не доживёт до рассвета. Ты сказал мне это. Ты сказал это, потому что хотел увидеть меня. Увидеть, что я сделаю после. Ты ждёшь от меня прощения или предательства, но ты не заслужил ни первое, ни второе. Ты говоришь про блошиные воскресные рынки и сырные ярмарки. Про то, что двадцать один — число рождения. Ты говоришь так много, но все твои слова... — Правдивы, — прерывает Ганнибал, накрывая пальцами чужие губы, — если в твоей жизни был хотя бы один день, когда ты был истинно счастлив, то ты не должен ни о чём жалеть. — Моё счастье — это Вулф Трэп. Мои собаки. Мой дом. — Твой дом там, где ты создаёшь его. Ты меняешься, меняется место, — голос Ганнибала — вкрадчивая иллюзорная безопасность. Яд, проникающий под кожу, отравляющий, манящий. Тихий шелест грядущих соцветий безудержных фраз, когда слова остаются на полу в сморщенном объятии скинутого галстука и разбитого бокала. Когда губы жаждуще ищут прикосновения и ласки. Когда стоны смешиваются с произвольной молитвой, а боги стыдливо отводят глаза, чтобы не видеть, как на полу растекается безумие огненной страсти, словно опрокинутая бутылка с дорогим алкоголем. Уилл комкает в пальцах ворот чужой рубашки, задыхаясь от кристальной ясности мига и шепчет, просит говорить об Италии. Где-то там в Палермо его ждёт иная жизнь. IV. Crescendo. Разум пробуждает картины из совсем недавнего прошлого — вонзаемый в шею нож, легко, точно в подтаявшее масло. Брусничный всполох брызг, застывший каплями на лице. Расширенные зрачки Джека. «Прости», — шепчет Уилл, оглушительно роняя на пол нож. Собственная кровь пачкает светлую ткань, остывающее вино вытекающей жизни. Череда выстрелов, звон битого стекла. Непомерно извращённое, уродливое, скоротечное. Уилл фиксирует себя в моменте полёта. Где-то между осознанием и неприятием реальности. Чёткий момент понимания. Порочный круг. Алана стреляла в Ганнибала. Джек находился на траектории выстрела. Секунда. Порыв. Пуля входит в плечо горячей, обжигающей пыткой. Ласковое прикосновение дразнящего языка, сливающегося с кровью. Удар плети. Спешно, неистово. Быстро. Он падает на пол, охваченный болью. «Прости, Джек, я хотел тебя спасти, но ты не видишься живым в палаццо. Таков его замысел». Нож входит по самую рукоять, разрезая артерию. Ганнибал удовлетворённо с придыханием стонет, выхватывая его, дёргая на себя. Джек валится на пол бесформенным мешком, нескладный, грузный. С запахом доб нисуаз. Ганнибал толкает в окно Алану, слишком резко схватившуюся за пистолет. Ганнибал взваливает на плечо стонущего Уилла, который отчаянно цепляется за реальность. — Нет — шепчет он, удерживая себя на грани сознания, - нет, Ганнибал. — Ты хотел защитить его. — Он мой друг. Молчание пригвождает гвоздями в запястья. Тягучее, тяжёлое. Уилл готов разрыдаться, чтобы только не видеть осуждения, язвительного взгляда ненастоящего непонимания. «Ты же знаешь. Была бы Италия. И твои чёртовы багеты. Всё, что хочешь. Но Джек. Это Джек». Слова застревают комом в горле, чёрной отравой в нёбе. Не простит. Не сейчас. Толчок в грудь. Горечь раскаяния в глазах. Болезненная пытка для самого Ганнибала. «Я понимаю. Но не могу простить. Не сейчас». Удар о твёрдый камень, выбивающий воздух. V. Arioso Терпкое разочарование гнездится в глубине души. Умирать нужно вовремя. Красиво, как Икарус. Все герои умирают. Как и «не-герои». Отчего-то особенно выделяют первых. Дождь барабанит по вискам, стекает по лицу, оставляя на земле огрехи неосторожной ласки. Запахи багета и сиесты гнездятся в воздухе стаей испуганных птиц. Чайки пронзительно кричат ваше имя. В каждом их звуке лишь “W” и “L”. Пармская ветчина пришлась бы вам по вкусу. Сицилия прекрасна в это время года. Чего стоит один Собор святого Розалии, построенный норманнским королём Вильгельмом II. Тонкая амбра, изящный мускус, загадочный ладан. — Не пиши ему, — советует Беделия, закинув ноги на бортик ванной, расслабленно выдыхая, — ты пишешь впустую, он не ответит. Даже если захочет. Ганнибал прячет в ящик стола короткую записку с единственной просьбой: «Расскажи мне об Италии».