До свидания, мишка!

      Трудно быть пожизненно младшей сестрой: чувствуешь себя какой-то неполноценной, не способной и шагу ступить, зависимой какой-то то от отца, то от старшего брата, и даже от близняшки, которая родилась всего на полчаса раньше тебя. Куросаки Юзу — девочка покладистая, скромная и горячо любящая свою семью, но когда тебе всю жизнь говорят, что лучше съесть, с кем лучше дружить и в какую школу лучше пойти, черти заведутся в любом тихом омуте.       Она с тоской глядит на табло Ледового дворца и думает, что лучше бы сама добралась до отеля, почитала бы книгу или посмотрела телевизор, но увы — это ее первый Чемпионат мира и первое путешествие в другую страну, поэтому брат, участвующий здесь также как парник, настроен категорически — он окружил младшенькую просто мегаопекой.       Все ее попытки доказать свою самостоятельность, апелляция к мобильным на постоянной связи и к тому, что Россия не такая уж дикая страна, чтобы медведи прямо на улицах ходили, потерпели крах в первом же разговоре. Еще в самолете. Братец Ичиго наказал строго из номера ни ногой, на тренировки и туры соревнования ходить только в его сопровождении, а еще устроил свою партнершу в комнату Юзу как соседку. Чтобы присмотр был уж вовсе круглосуточный.       Юзу тяжко вздыхает. А ведь она чемпионка юниорских и неплохо проявившая себя во взрослой группе. Взрослой! Ичиго мог и ослабить теперь тиски зависимости ей. Разрешить самой осмотреть город, например, или сходить в понравившееся ей кафе в одиночку, и тем более — перекинуться парой фраз с фигуристами из их сборной. Парнями, естественно.       Тренировка для пар затягивается и, кажется, от тренера японской пары плавится лед. Гриммджоу Джагерджак похож на русских наставников и эмоциональностью, и крепким словцом, и железобетонным авторитетом. Отчасти Ичиго и Орихиме оказываются тоже зависимыми, зависимыми от него — им тоже запрещают есть всё, что хочется, ходить, куда вздумается, только — работать, работать, работать до кровавых в коньках мозолях. Так что, Юзу с контролем от брата еще хорошо отделалась.       И всё же ей хочется уйти. После тренировки мокрая спина начинает зябнуть, нужно растереть мазью ноги и переобуться в высокие сапоги. Март в Москве поражает своей капризностью: снег, дождь, гололед, солнце, грязь кругом, а на утро — иней, и всё это может произойти за одни сутки. Здорово, что Юзу запаслась в поездку теплыми вещами и обувью. Брата тоже так экипировала. Он большой и сильный, да, с крутым нравом, но ужасно рассеянный, поэтому их зависимость становится двусторонней, пока он не обзавелся женой, которая сама паковала бы ему чемодан и готовила бы бенто. Наверное, к этому брата и сестру приучила жизнь после ранней гибели матери. Иногда Юзу даже думает, что не так-то это и плохо зависеть от кого-то; это как обратная сторона заботы.       — Мя-ау! — отвлекают ее вдруг от мыслей.       Посреди прохода меж трибун, того самого, что ведет к раздевалкам, на Юзу любопытными зелеными глазами смотрит огромный черный кот. Еще зимняя объемная шерсть на нем напоминает меховую шубу, круглая мордочка с приплюснутым носом — бархатную подушку, а маленькие велюровые ушки и вовсе походят на мягкую игрушку. Юзу аж всплескивает в ладоши от умиления: она обожает котиков, впрочем, как многих милых созданий тоже.       Странный зритель тренировок снова громко мяукнул, требовательно взглянул и быстренько засеменил обратно в коридор, заставляя Юзу чуть голову не свернуть, свесившись с трибун — в ней рождается невыносимое желание догнать эту лапочку и затискать в своих объятиях. Она безумно любит брата, но котиков — наверное, чуточку больше.       Девушка бросает опасливый взгляд на каток и, покуда Ичиго с тренером так удачно для нее сцепились в очередной ссоре, медленно спускается с трибун, тихонько собирает с лавочки свои вещи, а затем, скрывшись за бортиком полуприседя живехонько устремляется за котом. Старается меньше цокать по полу зачехленными лезвиями коньков, одевается буквально на ходу, пробует сделаться невидимкой для других спортсменов, заполонивших вечером Дворец, но пытается и не упустить из виду мелькавший то тут, то там длинный пушистый хвост. Она словно охотится на него, или наоборот — это кот заманивает ее в какую-то ловушку, потому как, чем дальше Юзу пробирается, тем меньше освещения озаряет ей путь и тем больше становится холодно-страшно. Видимо, где-то тут должен был показаться черный ход. По крайней мере, одинокая лампочка, болтавшаяся перед примитивной железной дверью на то вполне указывала.       — Кис-кис-кис, — Юзу опускается на корточки, едва не прижимается к полу, чтобы подозвать к себе котика, спрятавшегося тут же, под какой-то грудой деревянных ящиков. Из губ ее вырывается пар, куртку хочется застегнуть под горло, а на ноги надеть три пары джинсов, но Юзу словно не замечает этого — чудная животинка приковала всё ее внимание.       — Бл***!       Поэтому когда кто-то третий врывается сюда, да еще с таким криком, девушка едва не подпрыгивает. Что говорить о том, когда в контровом свете, она видит как на нее летит со всех ног еще одно большое мохнатое нечто, точно взаправду медведь? Юзу испуганно вскрикивает, но на нее шикают, тоже упав на корточки, и в полумраке прикладывают палец к губам на раздосадованном лице с глазами, полными искр.       Она послушно кивает. Скорее рефлекторно, нежели полностью испугавшись — Юзу просто услужливая слишком. Она ловит ухом вдалеке шум бегущей толпы, ловит себя на мысли, что случилось, а потом узнает в устремившемся к черному ходу «медведе» юную звезду российского фигурного катания — Юрия Плисецкого.       — Что ты тут делаешь? — фыркает недовольно он, выуживает из кармана свитшота резинку и нервно завязывает растрепавшиеся волосы в хвост на затылке. Так он выглядит куда менее дико, хотя зеленые глаза его по-прежнему светят слишком хищно.       Юзу молча указывает пальчиком на кота, забившегося от учиненного здесь переполоха еще дальше под ящики, и Юра кивает. Любовь к кошкам — это как наркозависимость, считает он: забиваешь, избавляешься, а тебя потом накрывает снова.       — Это Мишка, — делится он. — Не позовешь по имени — фиг подойдет.       — Что? — переспрашивает Юзу на английском, зная по-русски всего ничего: «спасибо», «пожалуйста» и «вкусно». Сюжеты о пребывании Виктора Никифирова в Японии и его времяпрепровождение по японским ресторанам телеканалы в свое время заездили до дыр. Говорил бы он больше русских слов, она бы запомнила больше.       Парень сплевывает на сторону и быстро замечает национальные цвета олимпийки у девушки под курткой.       — Его зовут «Мишка», говорю, — по-английски повторяет с менее благосклонной интонацией, — он откликается только на кличку.       — Мишь-ка? — проговаривает она более шипяще, как японка. — Какое странное имя.       — Ничего странного! — нервозно дергает Юра головой и убирает упавшую на глаза челку за ухо. — Мишка — это от «медведь». Хм-м… «Кумо» по-вашему, кажется.       У Юзу загораются восторгом глаза:       — Вы знаете японский? — Такие иностранцы и впрямь вызывают уважение.       — Вот еще! Терпеть не могу эту вашу Японию, и особенно всяких там «котлет»… — Замечая же омрачившийся вид своей случайной знакомой, Плисецкий тут опоминается и старается быть более терпимее: — Ладно. Забудь. Бывал просто пару раз у вас. Вот и запомнил.       Куросаки кивает, чуть просветлев в лице. Затем подзывает кота по имени и — о, чудо! — тот подбегает к ней почти незамедлительно. Сразу начинает ласково тереться о ее колени, смешно тыкаться мокрым носом ей в ладонь, которой она хочет погладить его везде: и по голове, и за ушками, и под бородкой, и вдоль спинки, и даже по брюшку, когда Мишка заваливается набок и выгибается колечком.       — Девочки!!! Юрочка где-то был здесь! Я чую его запах!..       — А-а-а-а!!! — И стена девчачьих визгов заполоняет коридор, ведущий к черному ходу, мгновенно.       — Твою ж мать! Вот уродины! Нашли всё равно! — цокает Плисецкий, бросает быстрый взгляд на ржавый засов двери, который явно не откроешь беззвучно, а потом сгребает девушку вместо с котом в мгновение ока и забивается вместе с ними в захламленный строительным мусором боковой узкий карман.       На беглецов обрушивается тишина, правда, она заметна только им двоим. Коридор готов взорваться от криков и голосов, от бьющегося по ушам стука подошв и каблуков, который проносится стремительно мимо невольного укрытия фигуристов, едва не вынося железную дверь человеческим потоком.       У Юзу закладывает уши. Нет, не от страха, что их могут обнаружить фанатки Плисецкого, которых превеликое множество, а от собственного сердцебиения, которое начинает звучать так сильно, так громко, что Юзу прижимает к груди кота сильнее, дабы ее никто не услышал. Этот «никто» находится настолько близко, что у неискушенной девушки кружится в голове и начинают подворачиваться коленки. Быть может, причина, конечно, в том, что она до сих пор не избавилась от коньков, а может, и потому, что от парня приятно пахнет парфюмом, особенно, под проколотым с сережкой ухом, куда Юзу и рада бы не утыкаться, но почти касается носом; у фигуристов оказывается небольшая разница в росте.       Тишина съедает дыхание, становится ватной, поглощает звуки, когда табун поклонниц исчезает за дверью далеко, но отважиться ее порушить решается только Мишка — затягивает звучную мурлыкающую песню и, примостившись удобно на девичьей груди, начинает царапать ее куртку, от наслаждения вытягивая и втягивая коготки.       Юзу и Юра прыскают смехом синхронно и их взгляды одинаково устремляются на урчащий в свое удовольствие комок. Пауза становится еще более неловкой и волнующей, отчего Юзу становится жарко, а Юре хочется поскорее исчезнуть за дверью, но он кладет свою ладонь на голову кота аккурат напротив высокой груди Юзу и слышно сглатывает.       — Ам-м… — Юзу взволнованно хватается за какую-то из мыслей, что в хаосе сейчас роятся в ее голове, чтобы сказать хоть что-то, пока не случилось непоправимое, и наконец вспоминает: — А я никогда не видела в живую медведей. Только на картинках. Как Мишка может быть похожим на них, таких злых и здоровенных?       — Это взрослые — злые и здоровые, — менторским тоном поясняет Плисецкий, осознавая себя хоть в чем-то осведомленным лучше, а то в команде постоянно только его учат разуму, причем все, кто ни попадя. — А медвежата — очень даже забавные и милые. Почти как игрушки, которые нам бросают на лед.       Юзу мечтательно улыбается:       — Вот бы посмотреть хоть раз… Ой, медвежат, а не игрушки, конечно, — смущенно смеясь, поправляет она себя и отваживается поднять голову: — В России их же много водится?       Юра вскидывает брови, язвит:       — Не, я понимаю, что мир думает, будто мы до сих пор в лаптях ходим, а медведи у нас по улицам на балалайках играют, но в зоопарках — конечно, они есть. Правда, сейчас только начало весны. Наверное, они еще не проснулись от спячки. Всё зависит же от погоды.       Ему согласно кивают — младшая Куросаки, в отличие от старших, спорить не привыкла, как и отстаивать свои желания до конца. Впрочем, ее бровки домиком, расстроенные глаза и губы, превратившиеся в грустную скобку, способны тронуть сердце даже самого отъявленного хулигана. Плисецкий резко выдыхает, задирает рукав куртки и смотрит на часы:       — Хм, у нас 40 минут до закрытия зоопарка, но…       Он отбирает у новой знакомой кота, осторожно того укладывает на какую-то ветошь поверх ящиков, дергает японку за руку и, пробравшись до двери, украдкой потыкает нос наружу. Фанаток поблизости не наблюдалось, что его порадовало, зато в поле зрения прямо бросался припаркованный тут мотоцикл Отабека. Это радовало Юру еще больше.       — Каталась когда-нибудь на таком? — кивает он Юзу на железного коня. — С ним мы точно поспеем до закрытия, и если повезет — покажу тебе настоящих русских медведей.       У девушки загораются азартом глаза. Братец Ичиго катал ее на своем мотоцикле пару раз — это нестрашно. Коньки сейчас она переобует — это минута дела. Волнует же иное: что скажет этот самый брат, узнав куда и с кем она умчалась на ночь глядя?       — Не волнуйся, — будто читают ее мысли или знают о чем говорят не понаслышке, — не украду. Верну тебя сюда же в целости и сохранности.       И в юной голове клацает выключатель безопасности. Юзу впервые поступает так, как хочет именно она, наслаждается свободой и заодно мелькающими по бокам шлема видами Москвы, возможностью не только поговорить с понравившимся мальчиком, но и крепко обнять его, пока они пробираются на большой скорости между начинающимися пробками.       А потом Юзу везет еще больше — они успевают в зоопарк за десять минут до окончания работы и в вольерах застают очнувшихся на прошлой неделе мишек. Белых, бурых, черных, комичных, мохнатых, больших и малых, так и вправду похожих на некоторых кошачьих.       — Эх, — сетует только Юра, когда они выходят обратно из ворот, — жаль, не успели сходить к тиграм. Это мое самое любимое тут место. Впрочем, вы же здесь еще с неделю будете? Так что… — Он покупает в киоске рядом плюшевого медвежонка и вручает с нескрываемым хвастовством: — На вот, тебе. Так сказать, русское гостеприимство.       Юзу расцветает. Ей никогда, даже в школе на Белый день, мальчики и шоколадки не дарили, а тут сразу — целый плюшевый медведь!       — Спасибо, — растроганно она благодарит и смотрит на Юру с восторгом. Он и сам как тот мишка — теплый, мягкий, только с виду — угрюмый и страшный.       Юзу нравится он. Юзу собирается со всеми силами и порывисто, неумело, сгоряча целует, точно клюет, Юру в щеку.       На глазах у злющего Ичиго, поджидавшего их возле угнанного мотоцикла.       И Отабека Алтына, оказавшегося тут же, с сердито скрещенными руками на груди…       …на тренировку следующим утром Юра приходит с огромным фиолетовым фингалом под солнцезащитными очками. Кто ему его оставил — брат или друг — это Юзу не знает; ей придумывают иное наказание — вызывают из Японии совершенно несамостоятельного отца, за которым самой приходится держать глаз да глаз до конца чемпионата.       О спонтанном бунте юношеской независимости на память Юзу остается только плюшевый мишка и желание вернуться в Россию. Поэтому уезжая домой, Юзу говорит не «Прощай!», а «До свидания!» кому-то плюшевому и доброму в трубку.