Хроника распада

До свиданья, друг мой, до свиданья. Милый мой, ты у меня в груди. Предназначенное расставанье Обещает встречу впереди. Перед глазами колеблется багровое, вязкое марево. На вокзальном здании — красный флаг. Вдалеке тускло блестит лужа, и мысль в голове мелькает: ночью был дождь. Подходя ближе, без удивления смотрю, как подмерзает на ветру кровавый студень. Сапогом ворочаю — летят брызги в разные стороны! Хочется, хочется замараться. Виснет на горизонте тяжелое солнце, набухает печным пламенем. Вот бы в руки заполучить кумачовое пламя, согреть ледяные ладони. Монастырские купола червовыми тузами ложатся в колоду улицы. Под рубашкой нащупываю серебряный крест, размахиваюсь, швыряю — нате, подавитесь! Не накормите просфорами изголодавшуюся толпу, не смочите вином сухие губы, не укроете в своей обители нищего. Теперь уж кончено навсегда. Черный человек стоит ко мне спиной и не двигается вот уже пять минут. Длинный, вытянутый, словно фонарный столб. Его тень серой трещиной ложится мне под ноги, и я делаю шаг в сторону, будто боясь, что земля подо мной разверзнется. — Как ваша фамилия? — спрашивает черный человек, оборачиваясь ко мне. Лицо — белое, восковое, блоковское. На столе лежат книги в стопке, служебные бумаги, исписанные шатающимся, неровным почерком. В кружке с чаем одиноко мокнет кусок баранки. — Есенин, — осмелев, бросаю я. — Мариенгоф, — он протягивает мне свою длинную руку, и я жму ее крепко, с чувством, подавляя желание переломать барские, холеные пальцы. Верно, эти руки не знают ни плуга, ни топора, ни коромысла. И сразу же мои губы трогает довольная, торжествующая улыбка: нежной нити веретена и колодезной воды они не ведают тоже. Мы сидим в издательстве до полуночи, пока уборщица не выгоняет нас из кабинета веником, будто тараканов. Под платьем у Зинаиды прячется мягкий поплывший живот, грудь — налитая, отечная, как вымя у едва-едва отелившейся коровы. Платье нестиранное, пыльное. Она утирает ладонью влажное лицо: — Сережа, посиди с ребенком. Во рту кисло, словно надрался винища с вечера. Противно видеть и слышать. Гостиная полнится шумом детского несвязного говора. Девчонка растет бойкая, живая, постоянно жмется к няньке, тыкается ей в плечо золотой, вихрастой головой, только на руки к папаше никак не идет: не потому, что боится, а потому, что чужой человек. Кровь от крови, и все равно не чувствует, не понимает. В груди вскипает клокочущая ярость: отца — и не признает?! Встаю, резко двигаю стул, бросаюсь на кухню, где приветливо встречает мой горячечный лоб сухая, прохладная ладонь: — Что ты, Сереженька? Умаялся совсем? — Умаялся, Толя, — со злостью говорю. — Танька от меня голову воротит, будто от чумного. Небось мамаша научила... — Полно, — Мариенгоф смеется, обнажая широкие лошадиные зубы. — Дите тебя впервые видит, вот и боится. А мать — она всегда рядом. — Я бы ее отсюда взашей гнал, — с размаху крепкий кулак опускается на стол. — Только глаза мозолит, дура. — Так гоните, — сразу же меняясь в лице, серьезно предлагает Мариенгоф. — Зачем мне смотреть, как вы маетесь. Давайте лучше к Надежде Робертовне пойдем, возьмем по отбивной, посидим... а? Хотите? — Дур-р-рак! — срываюсь я. — Ни копейки в кармане, уже все, что могли, прокутили, на что жрать-то станем? — Так я вчера, Сереженька, получил двадцать рублей за брошюрки, — я чувствую, как он притягивает меня к себе, гладит по голове, баюкая во мне бессильную, глупую злобу, усмиряя ее до следующего утра, когда, вернувшись на Богословский от Надежды Робертовны, я вновь погружаюсь в заботы, и все повторяется: грязные пеленки, мягкий, поплывший живот Зинаиды и гордый, вздернутый подбородок дочери. Лето, ночью — душно, окна распахнуты настежь. Я прислушиваюсь к звенящей, похоронной тишине, а на улице ни лая собаки, ни дуновения ветра. Только сердце стучит размеренно-гулко, как колеса, наезжающие на стыки железнодорожных путей. На дне бутылки беззвучно плещется сивуха, копеечная дрянь. Наконец, слышится шум пролетки, подъезжающей к парадной. Бросаюсь к окну, будто ошалелый, высовываюсь наружу, готовый заорать: "Толя, Толя, Толечка!" — но из экипажа, пугливо озираясь по сторонам, выскакивает молоденькая профурсетка, подхватывает сумочку и скрывается в доме. — Дрянь, — шепчу, оседая на пол. — Подлая, бессердечная скотина. И хочется выть — в пустоту улицы, в темное, предрассветное небо, расшитое бархатистыми кронами деревьев. Через час входит Мариенгоф, сопровождаемый, будто фанфарами, протяжным дверным скрипом. Я смотрю на него и думаю, как смешно смотрится эта большая блестящая голова, выутюженная щеткой, на его узких и худых плечах. — По блядям шляешься, сволочь? — неровно спрашиваю я, и он, отшатнувшись, пугается: — Сережа, ну что, что ты такое говоришь? — А я, знаешь ли, Толечка, никак не могу понять направления, чего мне, собственно, хочется, жить мне или застрелиться...* Мариенгоф одаряет меня укоряющим взглядом: — Не будь ты пьяным, врезал бы по наглой роже, да синячище под глазом нарисовал, — говорит он, вешая свой аккуратный синий пиджачок на стул. Вот Маяковский, наверное, не стал бы задумываться насчет таких тонкостей. — И что, коли пьяный, так бить нельзя? Так ты попробуй, Толечка, — кровавый студень на мостовой, чей-то проломленный череп, — ударь хорошенько, я ж от тебя, сам знаешь, все стерплю. Ударь, хочешь, всего избей до полусмерти: только домой возвращайся, пожалуйста, после баб своих... не могу я, когда один, жить не хочется, не можется. В черном масле его глаз — отблески золота. Духота стоит такая, словно в растопленной бане: простынь, мокрая до последней нитки, льнет к спине Мариенгофа, сбиваясь в комок. А он все еще будто не осознает до конца, смотрит растерянно и тоскливо, битым щенком, недолюбленным ребенком. Раскиданное, распластанное по постели тело, точно у здоровенной тряпичной куклы, влажное от пота и слюны. Резкие, остервенелые движения, которые я совершаю, седлая его сверху, больше похожи на тщетные попытки освободиться от цепей, связавших мое тело, однако на мне сейчас — ни одной оковы, кроме оковы чужого имени. — Толя, — говорю я торопливо, боясь, что не успею больше сказать. — Толя, Толечка, хороший мой, милый, родной. Жарко до тошноты, больно до стыдливых слез. Пришпориваю ногами крепкие бедра, сжимаюсь по-бабьи, чтобы сдернуть с бледных губ хотя бы один удовлетворенный стон. И через несколько мгновений этой жалкой, душной возни, бледнея лицом, Мариенгоф опускает ладонь на голый матрас, впивается в него ногтями, давит рвущийся из груди крик. Вымотанный, словно загнанная лошадь, пытаюсь отдышаться, а потом беру его руку, склоняюсь ниже, проводя языком по руслу синей вены, вздувшейся на предплечье. — Завтра вручу твоей мартышке цветы. — С чего вдруг столь невиданная щедрость? — спрашивает Мариенгоф. — Хорошая баба, — валюсь на постель, опуская голову между подушек. — Я своей так и не сподобился подарить. Здесь говорят, что перед смертью надо причащаться. — Толя, ты крестик носишь? Мариенгоф смотрит на меня недоуменно. Как и прежде, его черный, вытянутый силуэт отбрасывает тень на светлые больничные стены. Большое и длинное аляповатое пятно непривычно мозолит взгляд. Он сидит на другой стороне кровати, не смея ко мне прикоснуться, и его руки сложены в замок, будто у порядочного гимназиста. — Нет, Сереженька, ты же знаешь, я не верю. В голове удивительно ясно и чисто, словно кто-то там покопался и вытащил все ненужное. Кажется, будто я теперь все, совершенно все понимаю. — Как поправишься, поедем на Кавказ: я, ты, Нюша и Кирилка, — неуверенно, горестно произносит Мариенгоф, и я думаю, что никогда раньше не слышал, как дрожит его голос. — Потом — обязательно поедем. Тогда он придвигается ближе, осторожно и по-отечески целует меня, оставляя на губах прогорклый привкус табака, после чего укрывает мои ноги серым пикейным одеялом и, несмело проведя ладонью по плечу, уходит. Я остаюсь один. До свиданья, друг мой, без руки, без слова, Не грусти и не печаль бровей, — В этой жизни умирать не ново, Но и жить, конечно, не новей.