Оркестр даёт залп

Каждый раз, когда Диего отсылает Ваню, в ней что-то ломается, он видит это в её глазах и неловких жестах. Каждый раз, когда Диего отсылает Ваню, что-то ломается в нем самом. Это откуда-то из детства: Ваня не особенная, Ваня такая же, как все остальные, Ваня… Ваня — это Ваня. (Ваня — необыкновенная.) И раз задача Академии — защищать обычных людей, раз их конечная цель — спасти мир, то он должен защищать и Ваню. (Ваня и есть весь мир.) Диего не представляет, как это сделать. Ваня чужая и такая далёкая, хоть он и видит её каждый день. Но вогнать все ножи из кейса в одну точку на мишени проще, чем просто подойти и… Сказать по правде, Диего даже не знает, что бы он сделал дальше, если бы набрался храбрости. Отчего-то при взгляде на Ваню — одинокую, брошенную, потерянную — возвращаются с таким трудом преодолённые проблемы с заиканием. Диего мысленно рисует «пойдем с нами», или «давай погуляем», или «хочешь, я научу тебя метать ножи», но всё, что получается выдавить из себя, — резкое, пропитанное злостью на самого себя «убирайся». Убирайся, потому что у тебя нет сил, чтобы защитить себя. Убирайся, потому что я не переживу, если с тобой что-то случится. Убирайся, потому что я не могу сосредоточиться на задании, когда ты рядом. Убирайся. Убирайся. Убирайся. Ваня уходит и забирает с собой лишь отцовскую скрипку. Ваня уходит и забирает с собой что-то, чему нет названия, но без чего Диего чувствует себя пустым. Ваня уходит и пишет ту ужасную книгу, пропитанную болью и разочарованием. Диего не следит за ней. Иногда он оказывается неподалёку по чистой случайности. Порой между полицейским участком и его домом оказывается «Икар». Время от времени он просто хочет быть уверен, что она здорова и нашла себя в этой жизни, потому что сам он так и не нашёл. (Диего следит за ней.) Он всё равно оказывается не готов к тому, чтобы очутиться к ней лицом к лицу. Он хочет сказать «я так рад тебя видеть». Он хочет сказать «с возвращением». Он хочет сказать «не уходи больше». Он говорит: «Зачем она здесь?» Ему больно слышать, что она сестра, его сестра. Он не думает о ней, как о сестре. Она — та, кого он поклялся защищать. Та, кого он так сильно… Он орёт на неё, когда её чуть не убивает отбитый мужик в дебильной маске. Держась за разбитую голову, она выглядит такой юной, такой хрупкой, такой беззащитной, такой… Диего представляет, что следующие похороны могли бы быть её. Диего представляет свою жизнь без её опущенного взгляда и ссутуленных плеч. Лучше апокалипсис. А ещё лучше — героически сдохнуть первым, чтобы не видеть, не жить без неё… Не думать, кто защитит её, если его не будет рядом. — Ты видишь его? — спрашивает Диего неожиданно даже для самого себя, когда они стоят на очередном бесконечном светофоре. — Кого? — Бена. Клаус рассеянно улыбается и мурлычет что-то себе под нос. — Нет, конечно. Взгляд, который Клаус бросает в зеркало заднего вида, полон боли и невысказанной тоски, так что Диего решает принять эту ложь. Если с Ваней что-то случится, он её даже не увидит. Диего представляет, как умоляет Клауса вызвать её дух, чтобы вымолить прощение, и давит на газ прежде, чем загорается зелёный. Он обещает себе поговорить с Ваней, как только её увидит. Обещает себе первым же делом извиниться и признать уже, что она для него — самая особенная. Обещает набраться смелости и наконец обнять её. Когда Диего видит Ваню в следующий раз, перед ним уже Белая Скрипка. Она прекрасна, она излучает силу, равной которой он ещё не встречал, она сияет и искрится… Она ещё отстранённее и дальше, чем была все эти годы. И совершенно неожиданно, совершенно нелогично — Диего всё ещё хочется защищать её: от самой себя и от всех, кто захочет использовать её силу. Он не думает ни про грядущий апокалипсис, ни про разрушенную Академию, когда бросается вперёд, рассчитывая перехватить Лютера. Впрочем, это уже не важно, потому что Ваня — Белая Скрипка? — с лёгкостью удерживает их всех. Диего невольно задаётся вопросом: вспоминает ли она сейчас все те разы, когда они убегали, оставляя её позади, одну. Плевать. Балансируя на краю жизни и смерти, Диего смотрит в её белые глаза и одними губами произносит то, что раньше не мог сказать даже в мыслях. — Я люблю тебя. Может, это игра воображения или вовсе розыгрыш угасающего сознания, но ему кажется, что хватка Вани ослабевает за мгновение до выстрела Эллисон.