Когда ты родился на улице гремел гром

То, как мама старательно сбривает с его головы волосы, волнуясь, стараясь не поранить нежную детскую кожу опасной бритвой, — первое, что Денки помнит из детства. Ее ласковые руки, светлый взгляд, наполненный паникой и страхом за собственного ребенка, дрожащие губы и странные речи о том, что никто не должен знать о черной молнии на его волосах. Ее любовь, выраженную в крепких объятиях и теплых прикосновениях, легких поцелуях в нос и лоб и… счастье, вырывающееся ярким светом откуда-то изнутри, укрывающее мягким одеялом всего Денки. Он зарывался в него, даря в ответ что-то такое же невесомое и легкое, но окутывающее, если не снаружи, то внутри, прямо в сердце. Следующим воспоминанием всплывает ночь, когда у него впервые засветились глаза. Он не мог уснуть очень долго, его руки почему-то болели, и эта боль ужасно мешала, но он не мог позволить себе разбудить маму, просто потому что она устала. Она всегда уставала ближе к вечеру не только от работы, которую делала в течение дня, но и от тревог, которые всегда окутывали ее. Она постоянно боялась за Денки, постоянно следила, чтобы никто не прознал об их тайне. И этот страх выматывал. Поэтому Каминари терпел боль. Терпел так долго, как мог, но в итоге она стала такой невыносимой, что он не придумал ничего лучше, чем спустится вниз и окунуть руки в бочку с дождевой водой, что всегда стояла во дворе у входа в дом. Это не помогло в той степени, на которую рассчитывал Каминари, но в отражении он увидел свое лицо и свои глаза. Они сияли, как две огромные вспышки молний, их свет играл будто искра, упавшая с неба, переливаясь, словно жемчужина красивыми сочетаниями, становясь то светло-желтыми, то солнечными, а то и вовсе отливая голубым или фиолетовым. Денки совершенно не испугался. Ему очень понравилось их свечение, и он думал рассказать об этом маме. Обязательно, когда она проснется, когда придет к нему в комнату с утра, чтобы разбудить, а он откроет глаза, а они светятся. Вот она удивится! Он думал о том, как она после ласково погладит его по голове, поцелует нежно каждый глаз и наверняка скажет что-то такое, что заставит Денки сиять ими ещё ярче для нее и для ее любви. Он шел обратно к себе в комнату, постоянно проигрывая в голове эту сцену, в нетерпении ожидая утра, совершенно забыв о той боли, что мучила его руки. Боль продолжала тянуть, но она не кусалась как раньше, а будто ласково пощипывала, или так просто казалось за ворохом мыслей о предстоящем утре. Каминари уснул уже тогда, когда горизонт стал окрашиваться в красный, а первые лучи солнца начали задевать верхушки самых высоких деревьев. Проснулся же он, когда светило почти достигло своего зенита. Как он и предсказывал, мама ласково погладила его по голове, нежным голосом назвала его имя и попросила проснуться, но когда его веки поднялись и он в ожидании уставился на нее, ничего не случилось. Она совершенно не удивилась и все было как обычно. — Неужели мои глаза больше не светятся? — спросил тогда он с такой жалостью, будто кто-то посмел забрать последнюю сладкую булочку прямо у него из-под носа. — Посмотри на меня, мой мальчик, — ласково попросила она и, легко обхватив за щеки, всмотрелась в его глаза. Она недолго приглядывалась к чему-то, а после крепко-крепко его обняла. — Они сияют, словно яркие молнии! — ее голос звенел от счастья и Каминари обрадовался, будто эти слова были его золотым кубком. — Но сейчас день, поэтому я увидела не сразу. Их истинная красота способна открыться только ночью, мой мальчик. И, как Денки и думал, она нежно коснулась губами каждого глаза, оставляя в его сердце по одному маленькому мешочку с счастьем. После этого воспоминания навалились одно за другим. Вот он играл с другими детьми, которые не очень любили его, за то, что мама постоянно брила его голову. Он чувствовал это, но ему это было безразлично, потому что его любила мама и зачем ему кто-то ещё? Вот он снова шел ночью опускать руки в воду, потому что они болели все сильнее с каждым днём и любовался своими глазами, сожалея, что не может позволить себе разбудить маму, чтобы она увидела всю их красоту, ведь именно она сказала, что ночью они по-настоящему прекрасны. А вот он вместе с мамой гулял по рынку, внимательно высматривая различные вкусности и игрушки, но внезапно почувствовал, что руки снова начинали болеть. Руки болели все сильнее, уже не ограничиваясь ночью, а дождевая вода больше не успокаивала так, как раньше. И одной ночью он просто не выдержал. Он пришел к маме и со слезами на глазах рассказал, что его руки болят и уже давно и он не знает почему, так как они совершенно здоровы. Он старался быть тихим, но всхлипы невольно вырывались наружу, разбудив ещё и его отца. Отец совершенно не такой как мама. Денки любил и его тоже, потому что тот делал ему игрушки из дерева и вообще был самым сильным мужчиной в его жизни и самым крутым, но его не было так же часто рядом, как мамы. А ещё он точно не знал про глаза. Когда мама начала прижимать Денки к себе, поглаживая своей ласковой рукой по голове, приговаривая, что все будет хорошо и что боль пройдет, его отец смотрел на глаза Денки. На дворе была ночь, в комнате не зажигали свеч, поэтому они сияли как две ярких молнии, все так же жемчужно переливаясь то светло-жёлтым, то солнечным, то отливами голубого и фиолетового. Денки не видел страха своего отца, потому что он был приглушен теплотой успокаивающих объятий, которые дарила мама, в которых боль волшебным образом испарялась, как испаряется вода на камне в летний зной. Денки не видел страха, но зато слышал, как с губ отца сорвалось тихое «проклятое дитя», и как резко мама обернулась на него, чтобы предупреждающее посмотреть, приложив палец к мягким губам. Денки стало больно. Он знал, что немного не такой, как другие. Никакие дети не могли похвастаться сияющими глазами, и никого из них не брила мама, лишь бы никто не увидел черную метку молнии на волосах. А ещё он знал, что проклятие — это что-то плохое. Поэтому было больно ему больше не в руках, а на сердце. И эта боль, как будто взорвала что-то внутри него, она высвободила из клетки искры, что тянулись наружу, и в этот же момент с его рук сорвались небольшие молнии. Они мягким светом обошли маму, что держала его в объятиях и легко укусили его отца, а после исчезли. -Проклятое дитя! — уже громко, почти вскричал его отец. Он в панике сполз с кровати, на которой все это время пребывал и попятился к стене, со страхом смотря на собственного ребенка. -Отойди от него, — кричал он уже маме Денки, пальцем тыча в ребенка, что все это время считал своим. — Он убьет тебя! Его голос дрожал, глаза метались из одного угла в другой, боясь остановится на чем-либо, а губы шептали какие-то непонятные молитвы, взывающие к Единому Богу. Денки испуганно глядел на отца, продолжая зарываться в мамины объятия, прижимаясь к ней сильнее. Он ждал ее защиты, он надеялся на нее и он боялся. Боялся, что все сейчас будут реагировать на него так же как, отец, а мама будет единственной, кто будет любить его. И он был прав. События после той ночи побежали как бурный поток воды, срывающийся с обрыва, а после образовали тихое озеро. Тихое озеро длинной в долгие года. Той ночью мама успокоила, как отца, так и Денки. Она нежно отправила его спать, ласково поцеловав на прощание. Закрыла за ним дверь, надеясь, что он сам дойдет до своей комнаты и ляжет в кровать, но он остался. Сделал вид, что уходит намеренно громко потопав на месте, а после уселся прямо под дверью и стал слушать. Его мама сначала тихим голосом возмущалась, что муж ее оказался таким слабохарактерным, а после начала умолять, чтобы тот никому не признался в том, что видел этой ночью, в том, что их ребенок отмечен меткой молнии, и что руки его могут рождать искры, а глаза светятся словно, вспышки в ночи. Денки слышал, как она роняла слезы на пол, как надрывно просила, и чувствовал, что отец его задумал что-то неладное. Денки стал постоянно смотреть с подозрением на отца, сторониться его, но это было и с обратной стороны. Их по-прежнему связывала мама, но ни тот, ни другой больше даже в мыслях не могли называть друг друга «отец» или «сын». Денки ждал подлянки, он видел, как с каждым днем маме почему-то все тяжелее и тяжелее, а человек, которого он называл отцом, все злее. Он боялся Денки, а Денки боялся за маму. Поэтому, когда он увидел то, чего не должен был, встал на ее защиту, случайно выпустив искры с рук. Молнии одна за другой ударили человека, которого он называл отцом, в тело, оставляя некрасивые рваные раны, из которых бурным фонтаном пошла кровь. И Денки испугался. Он не хотел ранить, он хотел защищать, поэтому, обернувшись, он упал в объятия мамы, которая тихо плакала не за себя, а за сына. За мальчика, которого у нее скоро заберут. Денки почти не помнит тот день, когда его отобрали у мамы. Он помнит, как к ним пришли люди из храма на краю их деревни, как фигуры в черных одеждах мрачно возвышались над ним, скрывая солнце. Помнит, как плакала мама, как кричала, что он, Денки, самый обычный мальчишка, как и все вокруг, что его тело чисто и что он никак не может быть отмечен богом. Но ей не верили. Человек, которого Денки называл отцом, стоял рядом с людьми в черных одеждах и гадко смеялся, уверяя, что отвратительные раны оставил именно он, «проклятое дитя», помеченное бесом, а не богом. Денки плакал не меньше, он вторил матери, чувствуя что это последние минуты, когда он может обнять ее, прижаться к ее груди, запутаться в одеяло ее любви и насладиться ее теплом. Он плакал, пачкая слезами ее платье, он кричал, что не хочет никуда уходить и даже хотел, чтобы руки его вновь начали метать молнии, но мама почему-то шептала ему, чтобы он никогда не показывал людям в черных одеждах молнии. Она просила его отправиться с ними, чтобы те не причинили ему большего вреда, чем сейчас, чтобы единственной болью у Денки был разрыв с матерью, а не с самой жизнью. Каминари тогда не знал, что монахи не могли убить его. Монахи боялись его так же, как и его отец, так же как и любой житель деревни, который в тот день радостно наблюдал за тем, как служители храма уводят «проклятое дитя» подальше. Точнее они боялись гнева Бога Молний, его бога, что отметил его волосы черной нескрываемой меткой. Каминари помнил, как плохие слова сыпались в сторону его мамы, как проклятия лились на нее за то, что она скрывала бесовскую метку, которую по ошибке называют божьей. Но он помнил, что та совершенно не обращала на них внимания, она молилась Богу Молний за благополучие своего сына, она просила, чтобы тот любой ценой выжил и нашел свое счастье. Он помнил, как она улыбалась, когда ему удавалось обернуться, чтобы посмотреть назад, на нее. Денки хранил в памяти эту улыбку, когда его вели по темным каменным коридорам храма, когда заводили его в самую дальнюю и самую темную комнату-клетку с деревянными прутьями и маленьким окошком у самого потолка, когда гадко смеющиеся монахи удалялись, а он тихо плакал. Он плакал несколько дней, почти ничего не ел и не пил. Он тратил себя исключительно на слезы и на воспоминания об улыбке, о тех мешочках с счастьем, что оставляла его мама каждый раз, об одеяле ее любви и теплоты. Он плакал даже тогда, когда глаза уже отказывались лить слезы. Он лишь неслышно содрогался, прижимая к груди ноги и пряча в них свои глаза. Пожалуй, именно в те дни он понял, как на самом деле ненавидит свои глаза. Они сияли — он видел их сияние, — они горели ярким светом, освещая маленькую комнату-клетку, а он ненавидел их. Ненавидел настолько, что руки, такие же предатели, как и глаза, полезли к ним в надежде раз и навсегда избавится от них. Денки царапал себе лицо, совершенно не понимая что делает. Он думал исключительно о том, что если бы не они, ничего бы не случилось той ночью, когда человек, которого он называл отцом, увидел их сияние, и он продолжал ранить себя, надеясь когда-нибудь все-таки ухватиться за них и достать, а после кинуть на пол и в наслаждении потоптаться по ним. Он бы смеялся. Смеялся так громко, что услышали бы не только монахи, что все время выглядели как мрачные статуи, а еще и люди в его деревне. Его бы смех лился словно шумный дождь с неба, озаренный многочисленными молниями, и люди бы боялись, а мама… мама бы знала, что он счастлив. Счастлив в своей маленькой комнате-клетке с деревянными прутьями и маленьким окошком у самого потолка. Теперь вместо плача Денки занимался лишь попытками вырвать свои глаза. Он засыпал от бессилия в постоянном стремлении закончить дело, а просыпаясь, начинал сначала. Его лицо раньше искрящееся счастьем и улыбками, теперь постоянно было в царапинах и подтеках, во рту у него теперь была только кровь, потому что питался он только ею, облизывая изорванные губы. Денки спас старый монах. Скрипучий голос вывел Денки из пустоты ненависти к своим глазам. Старик тогда тихо позвал его, и интонации его были отчего-то такими же теплыми, как и голос мамы, который он все еще помнил, но почему-то забыл за попытками избавить себя от зрячести. И руки остановились. Они опустились на пол, а глаза-предатели вновь запустили слезы, но не от боли, как все это время, а от жалости к себе и тоски по маме. Он снова плакал, но не трогал уже лицо. Он почему-то вспомнил те слова, что сказала ему мама в ту ночь, когда человек, которого он называл отцом, увидел его глаза. Она тогда отправила его спать, но перед тем, как закрыть за ним дверь, она ласково коснулась каждого глаза и тихо-тихо произнесла: — В темноте ночи твои глаза еще прекраснее, мальчик мой. Храни их свечение, и они когда-нибудь подарят тебе счастье. Она была так искренна, что Денки почти заплакал. Он испугался реакции человека, что называл отцом, но мама парой фраз вернула ему любовь к своей маленькой особенности. Она как и всегда окутала его своим теплом и нежностью и именно это ощущение отчего-то проснулось, когда скрипучий голос позвал его. Старый монах был очень и очень старым, он давно перешагнул порог жизни и было чудом, что он до сих пор мог ходить, говорить и самое главное улыбаться. Именно его почему-то монахи отправили следить за «проклятым дитем», и именно он вернул Денки в мир, напомнив о той единственной любви, которая была с ним все это время. Монах принес ему чистой воды, помог ему умыться и напиться, дал немного еды, чтобы не перегрузить живот от длительного воздержания, но и наесться, и парой метких фраз вернул ему улыбку на лицо. Этот монах заменил ему маму, но он не окутывал его любовью, защищая, а делал все, чтобы Денки научился защищать себя сам, только делал это с теплом, присущим тому, что Денки помнил от мамы. Старик научил его читать и писать, а после начал потихоньку приносить книги из той скудной библиотеки, что была в старом храме на краю их деревни. Монах скрашивал дни Каминари, что были похожи сами на себя, давая неинтересные, скучные писания о Едином Боге, но только они и были его развлечением. Иногда, правда, монах оставался и беседовал с ним. Он рассказывал о разных людях, что встречал в своей жизни и самыми любимыми у Денки были рассказы о Наездниках на драконах. Он восхищался мощью огромных хищников, но еще больше его поражали люди, что смело седлали грозных животных. На вопросы Денки, почему монах так хорошо общается с ним, с «проклятым дитем», тот лишь пожимал плечами и отшучивался, что Единый Бог вряд ли следит за столь старым его слугой, и поэтому он может согрешить немного в конце своей жизни. Денки, исполненный детской наивностью, всегда уверял, что монах точно проживет еще сто, а то и тысячу лет, на что тот громко — насколько позволяло гулкое эхо темного подвала — смеялся и уверял, что именно так и будет. Денки не знает, сколько лет ему было, когда монах перестал появлятся у его маленькой комнаты-клетки с деревянными прутьями и маленьким окошком у самого потолка. Он понимал, что времени прошло уже очень и очень много с того дня, когда мрачные фигуры в черных одеждах закрыли собой солнце, а после забрали его в свой темный храм. Его обычно лысая голова покрылась копной красивых светлых и ярких, как молния в темную ночь, волос, что своей волной скрыли сначала лопатки, а потом опустились к пояснице. Денки боялся о том времени, что потерял здесь в маленькой и сырой клетке, о том времени, что провел вдали от единственной любви, что была с ним. Вдали от мамы… Теперь еду приносил ему другой монах, который вместо разных историй о Наездниках на драконов и новых писаний о Едином Боге, которые Денки давно уже все перечитал, припрятав у себя лишь пару изданий с наиболее интересными событиями, гадко ухмылялся каждый раз, смотря на молнию на его волосах, и позволял себе ронять с языка неприятные слова в его сторону, совсем не ограничиваясь лишь «проклятым дитем» и неизменно добавляя в конце что-то о Едином Боге и его прощении. Иногда Денки ловил себя на мысли, что об этом самом Едином Боге он, благодаря книгам, знает намного больше, чем этот самый монах, но… Ему никогда не нравился Единый Бог. И причина всегда ясна — его богом был Бог Молний, ведь он наделил его даром, что все считают проклятием. Даром, из-за которого Каминари забрали в старый храм на краю деревни на радость жителям, и который сам Денки тоже считал проклятием. Денки снова плакал. Новый монах с усмешкой сказал ему, что предыдущий его надзиратель шагнул на встречу к Единому Богу, и был упокоен в земле за стенами старого храма на краю деревни. Он смеялся, что «старый дурак» мог быть похоронен и в лучшем месте, но из-за якшания с «проклятым дитем» его пожаловали лишь местом у самой дальней стены, говорил, что даже такие почести, которыми тот был удостоен были слишком торжественными для монаха предавшего веру в Единого Бога, но волею епископа их храма, он был отправлен на встречу к господу по всем традициям, ибо только Единый Бог волен решать судьбу своего слуги. Каминари молча съедал все плохое про своего друга, что покинул его так рано, но при этом так поздно по правилам их глупого мира, он молча лил слезы, сверкая яркими глазами-молниями в сторону нового монаха, заставляя его захлебываться своими словами в страхе перед силой, с которой он не способен совладать, мысленно молясь своему Богу Молний о лучшем для старого монаха, что вернул его обратно в мир реальный из мира ненависти и поддерживал все то время, которое Денки должен был провести в одиночестве. Теперь каждый день для Денки начинался с лучей рассветного солнца, что игрались на его лице сквозь маленькое окошко. Больше никто не приносил ему скучные и неинтересные писания о Едином Боге, которые он все перечитал не единожды, больше никто не рассказывал ему о разных людях, что живут за стенами старого храма, за пределами их деревни, далеко-далеко за лесами, реками и морями. Больше никто не говорил с Денки теми теплыми интонациями, от которых сердце его радовалось, лицо озаряла улыбка, а глаза сияли ярче, чем искра, все так же жемчужно переливаясь то светло-желтым, то золотистым, то отливами голубого и фиолетового. Теперь Денки засыпал, прижимая к груди те немногие книги, что он припрятал, где события были наиболее интересными, и чувство его одиночества скрашивалось хоть немного. Теперь он жил каждый день, постоянно повторяя предыдущий. Вставал от лучей солнца, съедал скудный завтрак вместе с гадкими словами что лились из уст нового монаха, развлекал себя, пуская молнии с пальцев, и много читал те несколько книг до стертых чернил на краях страниц. Иногда он позволял себе весь день лежать на кровати и смотреть в маленькое окошко под потолком, как солнце сначала медленно встает из-за горизонта, лениво плывет в свой зенит, а после тихо скрывается где-то вдали, украшая небесную синь огненным красным заревом. В такие дни он думал о том, как, наверное, тепло за стенами старого храма. Как там красиво распускаются листья, как ветер мягко треплет их по зеленым стеблям, как птицы поют свои песни, взмывая в небо и как люди наслаждаются своей свободой. В такие дни он тихо ненавидел себя и черную молнию на своих волосах. Он не пытался вырвать себе глаза больше никогда, но он с удовольствием их закрывал, представляя, будто он тот самый наездник на огромном драконе, и будто он парит высоко высоко в небе и громко смеется от того, насколько прекрасен этот полет. Смеется, распуская руки в разные стороны, когда дракон летит прямо сквозь облака, что оставляют на его одежде капли воды. Прижимается к холодной гладкой чешуе каждый раз, как своенравный хищник решает резко начать падать вниз, и снова смеется, когда дракон взмывает обратно вверх на высоту, что доступна лишь им, птицам и богам. Каждый раз после таких грез он просыпается с высохшими слезами в уголках глаз, тихо сметает кусочки соли и начинает день по той старой схеме, что появилась у него когда старый монах покинул их странный мир… В тот день солнце не могло разбудить Денки. Небо заволокли темные тяжелые тучи, что с самого утра намекали на очень и очень сильный дождь. С каждой минуй и каждым часом он наблюдал не за тем, как светило медленно плывет к своему зениту, а как все плотнее и плотнее сгущаются тучи. Как те немногие лучи света тают в тяжелом сгустке серости, и как небо медленно-медленно опускается ближе к земле. Первые капли дождя ласково погладили мир за стенами храма в то время, когда солнце начало бы опускаться за горизонт. Оно бы окрасило синь в оранжевый, а потом и красный, прощаясь, но не сегодня. Вода с неба начала падать все сильнее и сильнее, уже не оглаживая землю, а жаля ее словно острые-острые иглы. Ливень страшной мощи шумел так, что закладывало уши, но Денки наблюдал за ним из своей маленькой комнаты-клетки с деревянными прутьями сквозь небольшое окошко под потолком. Он видел тучи, что громко плакали, видел как в них назревают искры и чувствовал какую-то странную легкость. Он смотрел в небо, будто сквозь все это и видел, как Бог Молний собирает в свои руки молнии, дабы обрушить их градом на людей, что отвернулись от него. Бог Молний не смог простить того, что сделали люди из деревни. Видимо, он услышал молитвы Денки о счастье его старого друга. Денки знал, что никто не сможет уйти от гнева Бога, поэтому смотрел на небо, на серую гущу туч, что громко плакали, орошая своими слезами землю. Они скорбели, они пытались помочь, но что может сделать простой дождь с гневом Бога? Ничего. Первая молния озарила небо и издалека послышался крик. Он был столь пронзительным что долетел даже до старого храма на окраине деревни. Вторая молния породила еще множество криков, а Каминари смотрел на небо. Столбы черного дыма устремились вверх — загорелись дома. Третья молния ознаменовала начало судного дня жителей небольшого селения на краю королевства. Четвертая, пятая, шестая… Денки пытался считать каждую, чтобы отвлечь себя, чтобы снова не лить слез, из-за своей слабости и своей вины, но он сбился, когда молнии стали бить не по очереди, а все сразу. Гром не успевал догонять одну, как начинал гнаться за другой. Он старался достичь каждую, и поэтому грохот не прекращался ни на секунду, скрывая за собой те крики, что издавали жители деревни, а Денки смотрел на небо. Он перестал считать вспышки, но начал пересчитывать черные столбы дыма, что с каждым ударом молнии и следующим за ней громом, взмывали в смурное небо, дабы опустить небеса еще ниже к земле, закрыть собою серость туч и превратить его в черное-черное будто чернила нечто, ознаменовавшее конец тем немногим, кому не повезло родится в этой отдаленной деревне. Денки смотрел на небо. Он старался не плакать, но чувствовал, как слезы солеными дорожками скатываются к нему на жесткую подушку, как мочат его длинные светлые волосы, как впитываются и исчезают, сменяясь друг другом. Он уже не видел разные столбы дыма — все маленькие превратились в один большой, видимый отовсюду, освещенный снизу ярким пламенем. Шум дождя терялся за оглушающим громом, но он все еще орошал собою землю, лил воду с такой силой и усердием, что за его стеной не было видно практически ничего, но даже он не справлялся с тем пожаром, что устроил град молний, упавший с неба. Он пытался потушить огонь, но тот лишь полыхал сильнее… Денки прикрыл глаза — смотреть больше не было сил, он все еще слышал грохот, но его можно было списать на что-нибудь другое, поэтому Денки представлял, будто этот шум — рык его большого мощного дракона, на спине которого он гордо летит по чистому голубому небу прямо к солнцу, что освещает ему путь вперед, путь, где перед ним открыт весь мир. Он думает, будто этот шум — шелест взмахов гигантских крыльев его хищника, что взмывает вверх, лавирует в воздушных потоках или играется, то падая камнем к земле, то взмывая обратно в поднебесье. Денки проснулся как обычно от лучей солнца сквозь маленькое окошко под потолком его комнаты, стряхнул засохшие слезы с уголков глаз, а после вспомнил о прошедшем дне. Больше не было низкого темного неба, покрытого тучами и дымом, было лишь яркое солнце, что медленно катилось к зениту и легкая серебряная пелена смога, вьющегося кверху от пепелища. То, что когда-то было его любимой деревней, то, что когда-то было его домом, сгорело под тысячей ярких и опасных молний. И Денки ждал, когда люди напуганные и взбешенные изворотами природы придут к старому храму, спустятся по узким темным коридорам в самый низ, ступят к маленькой комнате клетке с деревянными прутьями и маленьким окошком у потолка и начнут обвинять во всем Денки, говоря что-то о проклятии… Но шло время, а он все так же сидел в одиночестве. Час следовал за часом, за окном небо начало окрашиваться в оранжевый, а потом и в красный — солнце прощалось с днем, а к его комнате-клетке так никто и не подошел. Даже тот новый монах, что обычно приносил ему еду и много плохих речей о проклятии псевдо бога, ибо лишь Единый Бог тот, кому нужно молиться. Денки сначала долго смеялся. Где же был ваш Единый Бог, когда молнии падали с неба, словно капли дождя? Где он был, когда сгорали один за другим дома его верных последователей? Где? Почему он не защитил? Почему не остановил псевдо бога от своего гнева? Тройное «ха» в лицо этому самому Единому Богу! Денки упивался победой над глупой верой монахов, а потом ему захотелось есть. Его никогда не кормили досыта в храме, но те немногие куски, что доставались ему хоть не сильно, но утоляли его голод. А еще его регулярно поили водой и время от времени давали мыться, но сейчас… Сейчас у него были лишь небольшой кувшин с водой и капли прошедшего дождя, что перелились через край его окошка под потолком, которые Денки поймал кружкой, чтобы те не замочили его маленькую комнату-клетку с деревянными прутьями. И Денки испугался. Наверное, впервые в жизни он испугался так сильно за себя, потому что деревянная дверь отказывалась открываться под напором его слабого тела. Он хватался за окошко, чтобы кричать в пустоту, но никто не отзывался. Он остался совсем один, запертый под землей, и никто не придет к нему извне. Теперь Денки смеялся от собственной беспомощности. Он думал, может, его бог мстил ему? Может, он уничтожил всех поблизости, чтобы Денки сгинул в одиночестве, медленно угасая? Может, метка на волосах действительно проклятие? Он снова плакал, но продолжал громко смеяться. Он чувствовал, что вот он его конец, он не сможет прожить долго на том немногом количестве воды, что у него есть. Он не сможет докричаться до кого-либо и никто не спустится к нему в маленькую комнату-клетку с деревянными прутьями и небольшим окошком под потолком. Теперь он постоянно лежал и смотрел на небо. Он просыпался от лучей солнца, что медленно плыло к зениту, а после так же медленно скрывалось за горизонтом, окрашивая синь сначала в оранжевый, а потом в красный, прощаясь с днем, чтобы завтра поприветствовать следующий. Денки просыпался и позволял себе пару глотков воды. Когда солнце достигало зенита, он вновь немного пил, и когда оно скрывалось где-то вдали, он снова отпивал чуть-чуть из кувшина, а после закрывал глаза и грезил о мире снаружи, о Наездниках на драконах и о мощных хищниках, что подставляют свою шею сильным мужчинам и женщинам. Когда же кончилась вода, его единственным занятием остались лишь наблюдение за путешествием солнца, грезы о несбыточном мире и сон, что с каждым разом давался все труднее из-за скручивающей боли в животе и небывалой сухости во рту. Он угасал тихо-тихо, совсем один, иногда теряясь в пространстве из-за небывалого головокружения. Он бы плакал, но в его теле, как будто не осталось жидкости, а еще он думал о своем боге, что так жестоко решил избавиться от того, кого зачем-то отметил черной молнией на светлых и ярких, будто вспышка темной ночью, волосах. Денки был полностью измотан. Он уже не видел себя живым и тихо прощался со всеми, с кем удалось повстречаться в его короткой жизни. Он просил прощения у мира за то, что принес столько бед и совсем не пригодился в нем, проведя большую часть своей жизни в маленькой комнате-клетке с деревянными прутьями и небольшим окошком у самого потолка. Он прощался с солнцем, за которым так долго и так внимательно наблюдал. И прощался со своими грезами, что так и не реализовал… Шум откуда-то из храма он списал на фантазию больного тела, мельтешение у глаз тоже, грохот от упавшей деревянной двери, будто гром той самой ночи, показавшийся ему тихим шелестом, также был отправлен в руки фантазий, как и неразборчивые голоса людей. А когда его губы смочили водой, Денки и вовсе провалился в небытие…