И что?

— Прости, Олег, но правила есть правила! / Грань отточенной стали сердце навылет пробьет./ Олег не понимает. Понять-принять-осознать невозможную невозможность не может. Пока голос (Чуждо-занакомый) зло и спокойно смеется, фальцетом ломается. Острыми-острыми, до черно-огненных граней безумия. Ровный-ровный, верно-ошибочный приговор озвучивающий. Олег до последнего верит. Даже в этом филиале ада на земле. В клетке, перепачканный в чужой (своей?) липкой крови (уж к чему-то не-при-вы-кать). С мигающей смертью пустой (но глупой надеждой, нитью рвущейся, до финала не-до-ми-га-вшей) горло душащей, режущей. Как слезы, чужие (Олег ведь сам давно не умеет), непонятные, вестью-предвиденьем до боли сжимающие. / Грозным шепотом скорую смерть предвестит…/ Олег верит до последнего. До самого. Разумовскому Сергею. Сергею. Сереже… Во что-то должное, ниткой, змейкой в бурую тьму вместо стен и неба, в дуло пистолета, блеском безразличным пол мига глядящее, ускользающее. / Небо в пропасть обьятий примет имя мое/ Только нет Се-Ре-Жи. Кто-то другой говорит его губами, смотрит его глазами. Смееться будто, безлично, безразлично. И вера, той же злой насмешкой разлетается, короткими выстрелами, где-то в области души и на осколки, красные с серебром по каемочке, втройне ранить. Свинцом и стеклом ровный круг выписывать. Раз пять, заново и заново. /Чтоб на части его растащить не успела молва/ Олег не-по-ни-ма-ет. По слогам. По словам, в пустоту крови, клетки и жуткой чужой фигуры, глядя. Стеклянно. И последний вопрос, как кровь горлом, шепотом, соленой, горячей аксиомой в верх, на плиты, на прутья, на руки и лица. Льется. Льется в золотое пламя костров в которых мир плавится, не туша — растворяясь не имея ответа. /Это сон, просто сон…/ Нет, нет… И в холодном поту не проснуться. Кулаки не сжать до белых костяшек. Не ушипнуть, не крикнуть-взвыть вверх. Голоса нет.. Только уснуть. Еще глубже. В век, в кошмар погружаясь. Перьями, перьями черными мир кроя. Пока глаза становятся подобными потухшим лампам. //. В грозном крике ворон невозможная жажда расправы./ И вопрос, единственный-главный задавать становиться некогда. И некому. Олег уже ничего не понимает. Хотя, понимать ему в существе нечего. И потом даже. Когда его заново сошьют. Грубой белой ниткой, по осколкам. Только заново, не значит выше и лучше Ведь память навеки останется. Это не стереть, не вырезать. Не смыть хлоркой и водкой, В саму сущность, с перелитой кровью вьелось. Пришилось, привезалось накрепко, как пресловутое По-Че-Му к тому месту, где в груди осколки ощерились острым венчиком. Образ кошмарный, рыжий с вороными крыльями, к голове. И надгробия плита, к сведетельству о смерти. Олег умер. Понятно? Размазало. тонким кровавым слоем. Побило. На дне мусоропровода старым талисманом /на удачу. . Ты только вернись, пожалуйста. . / Оставило. Только, чтоб потом, в толпе рыжий проблеск заметив, со всех ног нестись. Крикнуть, за горло взяв, как мантру вопросы читать. В голове. в мыслях. И спешно отвернуться, поняв что обознался. В другом направлении небо коптить, сигаретой за сигаретой лечась. Силы дымом, как ладаном демонов гоня. /Кто успел, кто постиг откровения миг, Тот бесспорно достоин отравы…/ Только их не гнать, а бить, бить, бить, как головой об стену, надо. В этой, ноющей, как старая рана на погоду, долбаной жизни тоже. Найти, понять, усмехнувшись, подумать. И вынести вердикт. И до конца дней вердиктом мучатся. Вертолет режет сизое, сигаретами целительное, небо. А о том, что выносить и отвечать будет некому не подумал. Нет уже фигуры чернее черного, кошмарней кошмара. А Сергея нет и подавно. Остался, только, кто-то непонятный. Всклокоченный, с глазами пустыми, до звона. Кто-то кричит срывая голос, лишь раз увидев и поняв. Зовет по имени тысячный раз. /Дайте убийце…/ Прося, прося до хрипа прощения у безмолвия. Пустоты. За все. За все то «За что «, что он сделал. /…вдоволь напиться…/ Ладони об бронированную дверь сбивая в кровь. С Всхлипом, плачем настоящим. От души, во весь охрипший голос. /… горечи истинных слез./ Олег опять. Не помнит. Не понимает. Это спектакль, да. Или как? Олег опять глазам / Немного/ Не верит. Сползает по стене, закрывая руками лицо, пока в паре сантиметров от, и полуметре за, воют, воют, каются. Будто встретили свой ночной кошмар. /…горечи…/