Беременна в 14 лет

Когда Клаудии было четырнадцать лет ей не хватило ума отказаться от интересного предложения брата — полутьма, бушующие гормоны и неуправляемые подростки. Когда Клаудии было четырнадцать лет у неё пропал без вести один из братьев, ушёл и не вернулся — пустота, неизвестность и страх увидеть его с помощью силы. Когда Клаудии было четырнадцать лет она узнала, что беременна — неверие, мат и искусанные до крови костяшки. По-хорошему, ей бы стоило об этом рассказать немного раньше, чем через неделю после семи чёртовых положительных тестов, которые она отдельно выбросила в мусорку за три квартала от дома. И рассказать стоило бы, наверное, взрослому, а не ровеснику-брату. Но Бэн так искренне переживал за её излишнюю бледность и совсем несвойственную ей молчаливость, что она всё выпалила на духу. Надо отдать Бэну должное, он подавился воздухом только один раз, чего не скажешь, например, о Диего, который узнал об этом вместе с остальными еще через пару недель. О, его реакцию забыть сложно, как и понять на кого он зол больше: на сестру или на отца-мудака-ребенка, чью личность Клаудия отказалась сообщать. Беременная в четырнадцать — ладно, хорошо, бывает редко и у малолетних шалав. Беременная в четырнадцать, когда дорогой папочка запретил аборт, потому что узнать унаследуют ли потомки их силы важнее — уже страннее и могло произойти в других семьях по каким-нибудь религиозным причинам. Беременная в четырнадцать от своего пропавшего в никуда брата и не иметь возможности об этом хоть кому-то рассказать — да, такая хрень могла произойти только с ней. И ведь не расскажешь всем, что отец ребёнка Пятый, с которым они пару-тройку раз решили поэкспериментировать. В чисто биологических и социальных целях. Клаудии хочется нервно рассмеяться от этого, но ей нельзя, привлечёт внимания. Клаудии страшно за себя и за нерождённого ребёнка. Ей страшно от того, что ребёнка возьмёт на воспитание дважды «дедушка» и тот испортит ему психику, как и всем им. Ей страшно от того, что она никогда не сможет рассказать правду, или что от этой связи могут быть катастрофические последствия. Ей страшно от того, что у ребёнка могут быть силы. И Клаудия не может понять, чья сила хуже, её или Пятого? А вдруг они обе унаследуются? А вдруг у ребенка будет какая-то своя разрушительна сила? А вдруг эта несовместимость убьёт и её, и ребёнка? Вопросов так много, они копятся и роятся в голове беременной-в-четырнадцать-девочки, что у неё начинается мигрень. Головные боли становятся её вечным спутником. Но внезапно братья и сёстры становятся более чуткими, более внимательными к ней: помогают, охотнее проводят с ней время, Эллисон даже принесла ей вечером какао с зефирками. Клаудию отстраняют от тренировок и миссий, на которые ей, если честно, плевать, потому что головная боль достигает новых высот и ей выписывают таблетки. За приёмом её таблеток ответственным назначили Диего, который смотрел на неё косо и всё ещё угрожал, что убьёт того-самого-мудака. Клаудия как-то обмолвилась, что тот был старше её лет на десять, музыкант и с обворожительной задницей. Бэн проводит с ней больше всего времени, достает откуда-то медицинские учебники, зеленеет, бледнеет, краснеет и снова бледнеет от прочитанного — Клаудия может смотреть на это вечно. Ваня играет для неё классическую музыку, заплетает ей отросшие тёмные волосы и помогает выбрать имя, потому что «Номер Восемь» это не имя. Лютер же делает в её комнате перестановку, семнадцать раз, потому что шкаф стоит не там, кровать не у окна, а письменный стол надо выбросить. Головные боли не прекращались, лишь усиливались и Клаудия не могла спать. К ней приходили призраки, которые продолжали кричать о своей смерти и совершенно не желали уходить. Было тяжело, очень тяжело. Не помогали снотворное, душевные разговоры или, как всегда, залезть в тёплую постель Бэна и прижаться к нему, вбирая чужое тепло. Сэр Харгривз сказал, что дело в ребёнке, её возрасте и скажи, наконец, кто отец? Клаудия пожимает плечами, растягивая в улыбке сухие треснувшие губы и смотря на него больными глазами. Она говорит, что не знает кто отец ребёнка и вообще, она в тот день была пьяна. Если очень кратко, то ребёнок её убивает изнутри. Клаудия слишком молода, у неё узкие бёдра и истощённый последними месяцами организм. До девятого месяца она не дотянет. И да, у ребёнка есть сверхсилы, «дар», который связан с жизнью и смертью. Клаудия на этот раз действительно смеётся — лучше бы он умел исчезать. На седьмом месяце она умирала; не было выбора; надо извлечь ребёнка и надеяться, что всё будет хорошо. Но разве в жизни Клаудии хоть что-то было хорошо? Её сын рождается мёртвым, а она проводит два дня без сознания. Ей снится мир, в котором она обычный подросток с обычной семьёй и не имеет никаких способностей. Просыпаться в реальном мире — больно; узнавать от мамы, что спасли только её — больно; слышать призрачный детский плач в течении последующих пятнадцати лет — больно. Вся её жизнь это сборник боли и неудач. Об этой истории никто не станет вспоминать вслух. Об этой истории Клаудия хочет забыть, а не строить новый мысленный склеп. Об этой истории Ваня напишет в книге, о чём впоследствии пожалеет; Клаудия не будет держать на неё обиды; где-то в далёком разрушенном будущем будет сидеть опустошённый Пятый и смотреть на строчку с именем мёртвого не жившего ни дня ребёнка. Клаудия проводит почти каждую ночь в объятьях Бэна, который гладит её волосы и не отпускает. Клаудия рассказывает ему правду о том, что она спала с собственным братом, рассказывает кто был отцом, и ждёт, что её отвергнут, вытолкнут, закроют перед ней дверь. Клаудия впервые за всё это время плачет, потому что Бэн прижимает её к себе сильнее и говорит, что ему очень жаль. Клаудии тоже жаль, очень…