take care

Он и так-то на характер не подарок, а в таком положении — поистине демон, как шепчут порой за спиной. Только дураки и юродивые с дороги не разбегаются. Николай Васильевич, верно, за юродивого. Александр Христофорович — за дурака. Надоедливого, настырного дурака. — Хватит, что из следов было — все уже потоптали, — губы кривит, по ладони рукоятью кнута свернутого похлопывает. — Что вы тут пытаетесь найти? Он прав, но из чистой вредности Яков еще с десяток минут вьется по мокрой поляне и вглядывается в отсыревшую землю, изображая следствие. К деревне выдвигаются раздраженные и едкие, чуть что сцепиться готовые. — Дурная погода, — говорит Александр Христофорович. — Получше столичной, — немедля возражает Яков. — Нам в любом случае польза. Следы на мокрой земле хранятся дольше. — Этому вас в каком университете учили? Морщит Александр Христофорович нос — будто понюхал что-то гадкое, а вернее — слово непечатное вспомнил да придержал. — В том же, где вас — манерам. — Не в селе же мне блистать, — язвит Яков. — Уж блистать вы умеете, — тон у Александра Христофоровича странный, взгляд смягчается. Ненадолго — оскальзывается Яков почти в то же мгновение, едва вниз по склону отсыревшему не катится, вовремя за рукав его хватает Александр Христофорович, вовремя да неласково — нога так подворачивается, что слезы из глаз едва не брызжут. — Вы, и ваше чертово село, и эта погода! Яков теперь на трость еще сильнее прежнего опирается. Александр Христофорович смотрит долгим, цепким взглядом, бесит — Якова все в нем бесит. — Хромаете? — Похвальное наблюдение. Сразу видно, не зря занимаете свой пост. — Я и думаю, — словно мимо него пролетают остроты Якова, никак не затрагивая кабанью толстую шкуру, — на вас не похоже так срываться. Давно? — Пару минут как вы чуть не сломали мне ногу на обрыве. Александр Христофорович качает головой. — Вы желчью исходите с начала дождей, не нужно пытаться меня оклеветать. Давно у вас? Плач и скрежет зубовный, а не человек, за какие грехи Якову послан только. — С двадцать шестого. — Что случилось? — Вас не касается. — И все же? — Пороховой снаряд в служебной карете. Яков готов вправду зашипеть, если услышит еще хоть один вопрос, а ублюдочный полицмейстер не отстаёт ни на шаг (не мудрено, с яшиной-то хромотой), и смотрит будто волк голодный, будто взглядом он может Якова наизнанку вывернуть, выпотрошить, в требуху горячую зарыться носом, будто ему только том и мечтается. Неуютно под этим взглядом. Не часто Якову Петровичу Гуро бывает неуютно. — Сильно? — Что? — Тогда, взрывом. — А вам, простите, удовольствие доставит мои мучения представить в деталях? Останавливается Яков так резко, что Александр Христофорович едва в плечо ему не впечатывается, замирает рядом, в струнку вытянутый. — Я сам бывал ранен. Знаю, как это. И чем справляться. Если изволите… — Вы полагаете, что знаете больше столичных докторов? — Докторов здесь сейчас нет, а хромаете вы люто. Я могу дать разогревающей мази. В Якове плещется горькое, едкое «с чего вдруг такое благодушие». В Александре Христофоровиче будто пламя неяркое горит, в глазах отсвечивает. Палкой бы его погнать, думает Яков, а не поощрять, а то ишь удумал — нос совать в чужое, весьма личное дело. * * * В хате Александр Христофорович зажигает свечи, снимает сюртук, закатывает рукава рубашки, в его движениях — чарующая мягкость, отупевший от боли Яков следит за ним, как следят за костром или текущей водой. — Штанину подымите. — Что? — Вам несподручно будет мазать, я лучше сам. Нужно было все же палкой. Яков в трость впивается, зубы стирает в порошок с негромким скрипом. — Вы переходите границы, Александр Христофорович. Он спиной встает к Якову, отгораживается лопатками под натянутой тканью жилета. Суетливо ищет баночку среди бумаг. — Я хочу вам помочь. — Лучше бы вы дело раскрыть помогали. — Я помогаю. Перестанете подволакивать ногу — меньше следов в лесу попортите. — Шутник какой. — Я предельно серьёзен. Вы вообще чем-то ногу врачуете? — Не справляетесь с должностью полицмейстера, решили сделаться моим личным врачом? — Не обязательно мне хамить. — Я не хамил. Он хамил. Злое больное животное, клацающее зубами на протянутую к капкану руку. В чем Александру Христофоровичу интерес — смотреть на него эдак искоса и радеть за его скрипучее колено? — Если вы не желаете отдать мазь, я уйду без неё. — Нет. Останьтесь. — До скорой встречи. — Яков Петрович, — и снова волчьим взглядом вцепляется. — Забудьте о моих вопросах. Забудьте вообще, кто я такой, на каких-то пару минут. Позвольте мне, — он делает шумный вдох, носом втягивая воздух и сжимая в тонкую линию губы, — втереть, я обещаю, в этом нет двойных мотивов, мне просто невыносимо видеть, как вы. — Ковыляю? — Мучаетесь. Докучливая бестия. Узкие брюки закатать не выходит, Яков нехотя раздевается до исподнего. Усаживается — колено не согнулось даже, — прикрывает пах подолом рубахи и краем пальто. Александр Христофорович, мазь растерев в широких ладонях, безошибочно встает на колени перед. Касается с загадочной чуткостью. Умелые руки, привыкшие ласкать и понукать коня, чуткие пальцы, золотистые в свечных отблесках волоски. Обводит подушечками узорчатую сетку шрамов, покрывающую колено и часть бедра выше. — Надо же как… — Мне повезло. — Да, пожалуй, — все гладит, оставляя на коже влажные следы. — Тогда что вы тут развели? — Я почему-то думал, что вас ни пуля, ни нож, ни хворь не берут, — в тоне Александра Христофоровича странная виноватая искренность. — Даже не представлял, что... Ласкать не прекращает, и есть в этом что-то усыпляющее. — ...я живой человек? — Что, правда? Смеется. Яков негромким шипением напоминает, зачем устроен этот балаган. Александр Христофорович вздрагивает, спохватывается — от Якова не укрывается залегшая у рта горьковатая складочка. Теперь всё всерьёз. Ладони крепко растирают больные места, Яков поскуливает, но терпит. Излишки мази впитываются живо. Прогревается ощутимо, не только кожа, но глубинные слои под ней, будто до самой кости пробирает, а пальцы все мнут, вызывая поначалу короткие вспышки боли — нет, всё же на помощь он согласился не зря, Яков бы не смог сам себя насиловать, никогда не умел, а после все больше — расслабленность, словно покачивает Якова на волнах. Видимо, правда Александр Христофорович знает свое дело, и прямо сейчас не кажется он Якову таким уж тупым и прямым, простоватым и нахальным, докучливо-любопытным, как весь день до этого, и даже временно прощается ему каждое неудачное слово и косой взгляд в сторону Якова. Едва заметное касание губ Яков едва не пропускает. — Александр Христофорович. — Что, — голос у полицмейстера хриплый, неживой, горячее дыхание щекочет влажную кожу. — Это я вас должен спросить — что. — Разве не слышали никогда, что нужно поцеловать, где болит? В шутке маловато смеха, теплые пальцы сжимают лодыжку, трогают косточку. — Александр Христофорович. — Вас есть кому массажировать там, в столице? — касаться не прекращает ни на мгновение, губами, пальцами, надтреснутый голос стекает от колена Якова к лодыжке горячими мурашками, поднимает дыбом короткие волоски, отзывается в теле странным дежа вю. — Это важное — мне, когда плечо было совсем дурно, очень способствовало, вы только не берите себе модой крепиться и делать вид, что вам не нужно... — Александр Христофорович. Блестят золотой искрой седые кудри. — Я почти закончил. Минута, дайте мне минуту. — Александр Христофорович. Дышит трудно, взгляд не поднимает, не отзывается. — Саша. Яков медленно запускает в кудри пальцы, тянет — назад, заставляя голову запрокинуть. Александр Христофорович похож на рафаэлевских ангелочков. Удивительно приятная компания, когда держит рот закрытым и руки занятыми. — Молчите? Что-то раньше за словом в карман не лезли. Трепещут ресницы золотистые, захватывает скулы жаркий густой румянец. — Вы бы лучше при встрече так молчали, Сашенька. А того лучше — на коленях бы и приветили, — аж до самой шеи вспыхивает полицмейстер, Яков — голос до шепота интимного понижает. — Я вас с такого угла признал бы сразу.