Тушь

Акварельная бумага плохо впитывала чернила. Нет, не так. Акварельная бумага отвратительно впитывала чернила. Но Мори Огай не был бы Мори Огаем, если бы сдался из-за подобной мелочи. Поэтому вместе с плотной бумагой приходилось таскать из рисовальных принадлежностей Элис и художественную тушь. Гусиное перо, с таким трудом добытое и с ещё большим трудом очинённое, снова макнулось в баночку и упрямо заскрипело, выводя ровные строчки букв. Босс Портовой мафии писал письмо. Пером. На акварельной бумаге. На немецком. В послании некой фрау Эльзе он, не жалея красок, описывал успех вчерашней операции у одного из бедолаг с открытым переломом со смещением, скуку бумажной работы и ненавязчиво жаловался на современную молодёжь. "... Они любят роскошь, дурно воспитаны, насмехаются над начальством и нисколько не уважают стариков. Периодически я даже ловлю себя на мысли, что это какое-то проклятие всех поколений...". Далее следовало пространное описание капризной погоды, а кончалось письмо стандартно - фраза "с нетерпением жду нашей личной встречи" привычно оккупировала правый нижний угол листа вместе с размашистой росписью. Личный курьер вопросов не задавал и  беспрекословно относил конверт в крошечное почтовое отделение на южной окраине города. Оттуда письмо кочевало ещё по нескольким отделениям и получателям, пока не оказывалось на пороге традиционного дома с зелёными сёдзи. Никто из мафиози, видевших послание, не догадывался, что "фрау Эльза" живёт в одном из старых кварталов Йокогамы и на самом деле далеко не фрау. И даже не совсем герр. *** Несмотря на любовь к древнему и прекрасному искусству японской каллиграфии, Фукудзава Юкичи подписывал документы обычной шариковой ручкой. Линии на офисной бумаге получались острыми, темно-синяя паста кое-где смазывалась голубыми разводами, а процесс письма пластиковыми цилиндрами со стержнем не приносил никакого удовольствия. Скорее скуку и лёгкое раздражение. Периодически отчаянно хотелось на все плюнуть и размашисто расписаться любимой кистью с ярко черной краской прямо на одном из выстраданных Куникидой рапортов. На весь лист. На глазах ошарашенного заместителя или другого работника. Но порыв приходилось сдерживать, как и  расписываться на специальном поле и обязательно только после ознакомления с содержанием бумаги. Каждый день. Из года в год. Потому что надо. *** Чёрная капля сорвалась и расползлась кривой кляксой по застиранному хлопку. - Я же просил тебя не дёргаться. В ответ слышится рваное дыхание. - Это немного... проблематично... в данной ситуации. Темнота фыркает знакомой интонацией и оставляет на белой коже ещё один символ. Человек жмурится, охает и хрипло дышит от холодных прикосновений кисти. А тонкий кончик извивается, змеится по телу, то едва касаясь экзотического полотна, то надавливая сильней и оставляя красноватые пятна под слоем туши. - Что на этот... раз?.. - Догадайся. Я ведь на тебе пишу. - То есть, ты... именно для этого... мне завязал глаза?.. - Почти. Мужчина на простынях хмурится под плотной тканью... И коротко стонет, когда мягкий волос соскальзывает ключицы на шею. - Ч... человек?.. - Угадал. Следующий иероглиф щекочет внутреннюю часть запястья. - Ночь. - Именно. Теперь немного усложним задачу. Матрас отчётливо скрипнул под чужим весом, стукнулось о край чернильницы древко кисти... - Ах! Вокруг пупка теперь танцевала отнюдь не кисть, но что-то мягкое, тёплое и влажное. *** Они встречались нечасто - раза в месяц им с лихвой хватало на утоление страстей и душевного голода, не вызывая подозрений у подчинённых и знакомых. Отели менялись каждую встречу, а телефоны отключались на вечер, ночь и утро. Места выбирались Огаем и так тщательно шифровались в письмах, будто от этого зависела безопасность страны и императора. *** Мори устало хватал пересохшими губами воздух, раскинувшись на простынях. Фукудзава довольно лежал рядом, периодически проводя кончиками пальцев по темнеющим на чужом разгоряченном теле знакам. - В следующий раз принесу тебе краску для кожи - твоя тушь плохо отмывается. - И ты всерьёз думаешь, что я ею воспользуюсь? Она густая и портит кисти. - Попытаться стоило. - И смени, наконец, этот слащавый стиль. Переводчик, которому я ношу твои письма, странно косится на меня. - А ты всерьёз думаешь, что я это сделаю? - Ладно, один-один. На белом хлопке кровати, слишком широкой для одного и узкой для двоих, расцветали чёрные кляксы иероглифов.