Часть 1
10 марта 2019 г., 10:06
有缘千里来相会，无缘对面不相识 — с судьбою встретимся мы с тобой и за тысячу миль, без судьбы же не познакомиться нам и сидя напротив.
В самом конце потребуется лишь несколько простых, нежных слов и поцелуй. — Я вечно буду любить тебя, — шепчет Тони, и губы его изгибаются в глупой улыбке, пока сам он наклоняется и прижимается губами к губам Питера. — Вечно, во веки веков. В этой жизни, и в следующей. С придушенным вздохом Питер отстраняется, и глаза его раскрываются так широко, будто еще чуть-чуть, и они вываляться из орбит. — Тони, — выдыхает он. Затем следуют слёзы. Его широкие глаза заливаются, и два единственных понятия, что Тони может подобрать дабы описать выражение лица Питера, как бы противоречивы они ни были, это разбитое сердце и облегчение. — Дорогой? — начинает он свой вопрос, как вдруг это охватывает и его тоже. Это всё равно, что быть вброшенным в ураган; воспоминания — сотни воспоминаний, возможно даже тысячи — все они устремляются на передний план его расшатанного сознания, будто разрывая плотину. Один потрясенный вздох, и Тони уносит под воду, втягивает в бурный поток реки Мнемозины. Жизни людей. Нет, не просто людей. Их жизни. Тони и Питера. Живущих, любящих, умирающих. И опять, и опять, и опять. Тони вздрагивает, как будто действительно чувствует призрачную агонию их первоначального раскола — как будто действительно чувствует жгучую боль от их разорванной молнией Зевса плоти, или разрывающие душу страдания, причиненные милосердным Аполлоном, который так небрежно их распорол и сшил две отдельные половинки. Даже сейчас это давно забытое воспоминание причиняет боль. — Это ты, — всё, что Тони может сказать, чувствуя, как слёзы жалят его собственные глаза. Он заточает лицо Питера в своих ладонях и приближается, лбом ко лбу, смешивая их дыхания и прочищая носы. — Ты. Они прошли через столько имён. Прожили так много жизней. И к концу этого дня им уже не нужны никакие имена. Тони — одна половина, Питер — другая; вместе они одно целое, сошедшее с самого Солнца и жестоко разделенное Зевсом. — Да, это я, — голос Питера звонкий, как трель. — Я здесь. И вместе, поглощенные воспоминаниями целых жизней, они тонут в водах Мнемозины.***
Накануне сражения Александр и Гефестион стоят вместе на встрече генералов. И сражение это будет великим. Многое зависит от того, что завтра произойдет на равнинах Гавгамелы; если одержат они победу, то Вавилон будет принадлежать им. — Силен ли твой конь? — первое, что спрашивает Петре, когда Антоний ступает в уединение маленькой палатки. — Сыт ли он? Напоен? Они прошли через достаточное количество сражений, чтобы страх успел покинуть их — на опыте других они научились одной простой истине: страх не приносит солдату никакой пользы. Голос Петре звучит равномерно; тон его строг. Бояться тщетно. Даже опасно. Но спрашивать о состоянии коня Антония имеет смысл. Чем лучше он подготовлен, тем вернее будет нести своего всадника он в завтрашний бой. Тем более что завтра Антонию придётся пережить фланговую атаку. Это самый рискованный тактический маневр, что они когда-либо встречали, но военная мощь Александра неоспорима. И атака эта может оказаться подвигом чистой гениальности и новаторства. Но как бы гениальна она ни была, солдаты погибают в любом сражении. Это неизбежно. Так что спросить про коня кажется единственной вещью, что Петре может сделать как пехотинец, которой будет среди своей фаланги. — Да, — уверяет его Антоний, — Он силен и подготовлен. Как и я, — он опускается на колени перед Петре и тянется к шнуркам его сандалий. — А что насчет тебя? Завтра ты уходишь в бой, на тяжкое пешее сражение. Позволь мне позаботиться о тебе. Стойко и непоколебимо, Петре встает, пока одну за другой его сандалии развязывают. Он вздыхает, чувствуя череду поцелуев, поднимающихся вверх по его ноге, от лодыжки до верхней части его бедра, а затем решает смилостивиться и тянет Антония встать обратно на ноги. — Пойдем, — бормочет он, и в тоне его едва слышаться нотки мольбы, — Давай же возляжем вместе этой ночью, как это делают воины Фивы, — говорит он. — Давай же возляжем вместе, как это делают наши генералы. Больше ничего нельзя сказать наверняка. — Да, любовь моя, — Антоний соглашается, и в эту ночь они больше не говорят ничего, кроме тишайших слов, произнесенных в липкую от пота кожу друг друга. И когда на следующий день Антоний взбирается на своего коня, его охватывает чувство приближения конца. Он едет быстро, летя со своей эскадрильей, подпитываемый чувственной памятью о прикосновениях Петре. Он знает, что Петре марширует в том же ритме по равнинам Гавгамелы. Они идут вперёд.***
— Мне кажется, что я так и не увидел Вавилон, — шепчет Питер, разбивая головой водную поверхность, чтобы ухватить короткий вздох. — Ничего страшного, — хриплых голосом говорит Тони. — Я тоже его не видел. И их снова затягивает под воду.***
Они должны были захватить город. Именно это приказал им Сципион, и эта идея была для них скорее шокирующей, хотя сама обязанность была ниже звания Энтони. Победа в сражении и в войне — это одно дело, победа же в завоевании определяет амбиции любого воина, вот только... Энтони старается не уйти слишком глубоко в раздумья по поводу приказов. Его работа проста: разграбить и захватить. Убить, если потребуется. Чем меньше он думает, тем лучше, честно говоря. Ровно до того момента, как этот маленький беспризорник не перебежит через дорогу и не застынет на месте, заставляя взгляд Энтони упасть прямо на его долговязое тельце. Тогда время останавливается. Звон завоевания эхом отзывается вокруг них: крики поражения и вопли войны, стук металла о камень, стоны терзающих мук и боли. Срываются с петель двери, и целые семьи разделяют на части. Пристальный взгляд Энтони все еще на нем. Этот мальчик выглядит так невероятно молодо, но в глазах его страх, и зрачки настолько широки, что коричневая радужка едва заметна. Волосы его — вьющиеся, каштановые — покрыты потом, прилипая к его заляпанному грязью лицу, и все его тело, кажется, дрожит от страха, как у олененка, даже когда он стоит на месте и поддерживает зрительный контакт, совсем не мигая. (Будто он смиряется со своей судьбой, решая взглянуть убийце в лицо) Неожиданно меч кажется Энтони чрезвычайно тяжелым. Без каких-либо раздумий, он отбрасывает его в сторону — это то действие, которое он никогда бы себе не позволил, вплоть до дня, когда он умрёт воином. Никогда еще он не проявлял такого милосердия, какое сейчас разливается по его венам, подавляя всю ярость от адреналина, как вода усмиряет огонь. Но вот он, этот момент. Он кивает застывшему на месте мальчику. Он сам не знает, какой сигнал подает этим действием, но оно срабатывает. Один вздох, и мальчишка бросается прочь, быстро теряясь в вихре насилия и грабежа, обрушившихся на Карфаген этим днем.***
— Ты, — перехватывает вздох Питер. — Ты отпустил меня. Почему? Зубы Тони скрипят, и он пытается заставить свое тело перестать трястись. — Потому, — говорит он. — Что это был ты. — Я думаю, что умер потом. Кто-то убил меня. Я так и не увидел тебя снова. — Боже. Блять. — По крайней мере, это не ты меня убил. В этой жизни не убил, думает Тони, чувствуя подкатывающую тошноту. Ведь он чувствует каждую из этих жизней, маячащих на периферии его сознания. Трагедию за трагедией, и некоторые из них он даже сотворил собственными руками. Еще один прилив, еще одно крушение. Их снова уносит под воду.***
Моряк поднимает свой лук, стоя у штурвала своего корабля и чувствуя, как натягивается тетива, цепляющаяся за кончик его единственного пальца. Столько мощи заключено в этой единственной точке соприкосновения. Он оттягивает тетиву, чувствуя, как нарастает эта мощь. Высоко над кормой его корабля сидит альбатрос, он грациозен и молчалив. Он непоколебим. Моряк прицеливается, выдыхает и отпускает. Стрела взмывает в воздух. С приглушенным криком прерванных нот своего пения, альбатрос падает. И, по непонятным ему причинам, моряк чувствует острую боль в груди.***
Слов больше нет. По щекам Тони скатываются слезы ужаса, пока до его слуха доносятся низкие, прерывистые всхлипы, срывающиеся с губ Питера. Мне так жаль, думает он. Так чертовски жаль. Вслепую, Тони прижимает свои дрожащие руки к лицу Питера и чувствует, как горячие, жгучие слезы впитываются в мозолистую кожу его рук, — это слезы Питера, скатывающиеся вниз в колыбель ладоней его убийцы целым океаном бед. Для всего счастливого требуется вдвое больше бед. Такова жизнь. Руки Питера поднимаются, лаская и поглаживая щеки Тони в смятенном отчаянии, и Тони чувствует его состояние слишком ясно. Все в порядке, в полном порядке. Ничего на самом деле не в порядке, но они будут стараться изо всех сил.***
Пьер совсем не сопротивляется, когда его тащат за собой два гвардейца. Он совсем не сопротивляется, когда его поднимают по ступенькам на платформу, шаг за шагом. Такой молодой и храбрый, такой бесстрашный. Как сама революция. В конечном счете, революционным было его преступление, как и у многих его соратников. Как у Жирондистов. Антуан отворачивается, когда лезвие падает. Он думает о тех нескольких поцелуях, о тех тихо произнесенных словах, что они вынуждены были шептать так низко, чтобы никто не услышал. Это то, что он хочет запомнить — не окровавленную голову, что падает с гильотины, присоединяясь к сотням уже отрубленных голов других, и не кровь, которая плещет брызгами, сливаясь в багровую реку, текущую по улицам Парижа. Ни он, ни Пьер в Бога не верят. Но на какой-то момент он готов в него поверить. Скоро придет и время его расплаты, — в быстром порядке головы их всех будут собраны в одном месте. Если между ними есть хоть какая-то связь — и, черт возьми, все их имена связаны друг с другом, сложно переплетены неразрешимым количеством нитей (они были так ненасытны своими убеждениями, что даже не пытались скрываться от немедленной казни, что шла за ними по пятам всю дорогу) — они точно будут найдены. И они точно будут казнены. Антуан так уж точно больше не хочет бегать. Позволяет догнать себя тому, что преследует его. Нет ни малейшего желания убегать, если рядом с ним нет Пьера... Он не религиозный человек. Но ему бы хотелось, чтобы после смерти его душа оказалась в том же месте, где и Пьер, будь то рай, чистилище или пылающие огни преисподней. Ему бы хотелось снова увидеть Пьера. (И спустя годы, когда казнь и падения лезвия гильотины были обращены против аристократии и тех, кто стоит у власти, они — уже давно ушедшие души, потерянные в реке времени)***
Вспышки, вспышки и вспышки.***
Смерть от болезни была наиболее милостивой; она забирала их, одного за другим, стремительно быстро — буквально за день. Они страдали, как и тысячи остальных людей в этом городе, но, хотя бы, они оба перестают дышать. Это лучшее из того, что они могли попросить.***
Нужно какое-то время, чтобы робость покинула Пьетро. Ему нужно какое-то время, чтобы перестать относиться к Андониос с чувством волнения и настороженности, ведь он еще недостаточно с ним знаком, чтобы знать, что ожидать. Нужно время: один ужин, один бокал налитого вина. Одна гроздь винограда и одна пиала оливок. Один остановленный, размеренный разговор, во время которого Пьетро медленно приспосабливается к красивому мужчине, что старше него. Андониос ждет, терпеливо и непоколебимо. И однажды вечером Пьетро приходит к нему, сжимая в руках том — Симпосий. — Мне сказали, что вы, возможно, сможете научить меня, — начинает он тихим голосом, хотя глаза его, наполненные любопытством, умоляют узнать больше, не боясь показаться необразованным. Андониос все же замечает этот фон безграмотности в его любознательности, но ведь именно поэтому у него и оказался молодой ученик. — Вы же сможете? — С превеликим удовольствием, — отвечает ему Андониос. И в их путешествии этот путь был последним, что им предстояло пройти — по одной странице за раз. По одной главе, по одному тому. Когда, в одну благоуханную летнюю ночь, Пьетро наконец сжимает их губы с мягком поцелуе и просит Андониоса отнести его в кровать, тот выполняет его просьбу, глубоко в душе зная, что окончательно нашел того, кто ему соответствует. Того, кто был рожден на том же Солнце, что и он. Аристофан наблюдает за ними, сплетенными в блаженном единстве, — высшей точкой наслаждения — и никогда прежде Андониос не чувствовал себя таким сильным, таким целым. Вместе, они могли бы быть богами.***
Это находится под запретом. Церковь, Писание, Слово Божье — все они запрещают это. Питер молод и идеалистичен; он молится и молится, молится каждому из праведников. — Pater noster, qui es in caelis… — Pater noster… — Pater noster? Они оба не в состоянии противостоять искушению, они грешат. И Питер падает вниз, не в силах вынести всей тьмы своих желаний. Он падет с утеса в пену океана. Энтони следует за ним, взывая Люцифера. Для них есть место: оно не здесь, но Энтони надеется, что они найдут его.***
Питер плачет снова и снова. Эти искренние звуки разрушения просто выходят из его нутра так безрассудно и импульсивно. Сколько раз они умирали? Они находили друг друга, затем вновь теряя, так много раз и самыми различными путями — и невероятными, и ужасающими. Питер выплакивает вечность разбитых сердец без малейшей попытки сдержать их. А что Тони? Он тоже плачет, так низко и тяжело, и сердце в его груди колотится с огромным, разрушительным охватом того, что только что им пришлось пережить заново. Он с лихорадочной настойчивостью притягивает мальчишку ближе, в свои руки, и обнимает его так немыслимо крепко, с пугающим его усердием. — Я здесь, — хрипит он, и голос его переполняется пылкостью, произнося слова в соленую влагу на щеках Питера. — Я тебя не оставлю. Никогда, черт возьми, не оставлю. Никогда. — Я тоже, клянусь, — соглашается Питер, поворачиваясь, чтобы сомкнуть их губы во влажном, соленом поцелуе. — Пообещай мне, — умоляет он в самые губы Тони. — Пообещай. — Я обещаю, — без каких-либо колебаний отзывается Тони. Какие могут быть сомнения, если их души переплетены друг с другом, и история тому доказательство. — Я буду находить тебя. Вновь и вновь. В этой жизни, и в следующей. Такова воля судьбы. Питер смеется, сломлено, но все же с таким облегчением — и это звучит вечным потоком самых глубоких, самых бурных симфонических мелодий. С готовностью, он повторяет: — В этой жизни, и в следующей.
