Больное

И ничто «отлично» уже не станет, а измажет стены ручьями слёз. Я звучу, как в сломанном барабане, и бегу свой самый последний кросс, С переломом грезя осилить метры, по-мужицки крикнув, что всё пройдёт, но ловлю спиною дыханье ветра. И валюсь коленом на толстый лёд. Я молчу навзрыд, потому что надо удержать в себе этот дикий вой: я не Блок, не Лермонтов, не Асадов, а всего лишь майский сердечный сбой, Бестолковый пазл, — в картинке лишний — перебитый камнем в труху витраж, второсортный малый в бульварной книжке, неуклюже слепленный персонаж. Вот такое нечто сумеет, что ли, отряхнув пальтишко, пойти вперёд, не лелея в рёбрах шкатулку боли и сундук кошмаров, где он умрёт? Вот такому нечто под силу разве совладать с глумливой своей судьбой, асфиксией, скорбью, душевной язвой, невпопад всплывающей немотой? Я всю жизнь пытаюсь исправить это: асфиксию, язву, шкатулку, скорбь. Изловить, связать, заковать браслетом и спустить в подвал, схоронив свой горб. Только схема, знаешь, никак не пашет, хоронить придётся, увы, с собой. Я герой с ничтожным геройским стажем и забитой жалостью головой. Смастерив надежду из ржавых гаек, берегла, упрятав, как жизнь — Кощей. Я её блюла, но теперь не знаю… А была ль когда-то она вообще?