Full immersion

Шинья Хиираги медленно идет на дно. Он захлебывается словами, хватается за саднящее горло и сдирает светлую кожу короткими ногтями. Он не чувствует собственных рук и не слышит ничего, кроме гулких ударов собственного сердца и крови, набатом стучащей в ушах. И это страшно. То есть, это должно быть чертовски страшно, но Шинье, знаете ли, уже немного плевать, потому что легкие горят, горло дерет изнутри, а перед глазами толстая пелена непроглядной бурой воды. И даже лучика солнца с поверхности не разглядеть. Шинья надеется, что где-то там, по ту сторону вязких сомнений найдется хоть немного спасительного воздуха. На пару вздохов, знаете, Шинье больше и не нужно. Серьезно, его стандарты всегда были чертовски заниженными, но в последнее время они просто побили все рекорды хуевости. То есть, серьезно, нахрен это дерьмо. Нахрен победы и проигрыши, нахрен Курэто и демонов, нахрен вампиров и людей — Шинья уже запутался в этом переплетении добра со злом и взаимосвязей политики с выживанием. Шинья пытается в этом разобраться, правда, он действительно старается, но проигрывает каждый чертов раз, потому что политика — это сложно, добро — это зло, а Курэто — перманентный козел. Тут даже пояснений не нужно, серьезно, такого гандона еще пойди найди. У Тэнри, должно быть, талант. И еще это определенно семейное. Шинья надеется, что Шиноа приемная. Так получается. Потому что Хиираги уроды, а Шиноа довольно миленькая. Или была миленькой, пока не начала бегать с огромной косой на перевес, сверкая глазами и пуская пошлые шутки. То есть, погодите-ка, эта девчонка просто сущий дьявол, но недавно она помогла Шинье затроллить Гурена до нервного тика, поэтому Шинья с уверенностью может сказать, что любит эту весьма энергичную юную особу. Даже если она и не приемная, то определенно самая лучшая представительница прогнившего рода Хиираги. И ей явно не место в этом гадюшнике. Иногда Шинья думает, когда же все пошло не так, но каждый раз только наталкивается на осознание бессмысленности этого вопроса, потому что по пизде все пошло слишком давно. И все, что остается в итоге — закрывать глаза и представлять, что все в порядке, и что здесь и сейчас не существует ничего, кроме прошлого. Прошлого, в котором Гурен смотрел на него не хмуря брови и малышка Шиноа еще улыбалась без презрения и издевки во взгляде. Когда все вокруг было в порядке. Хотя такого времени, кажется, и не было никогда, по крайней мере Шинья не может такого вспомнить. Потому что Махиру, конец света и Гурен — это все, что Шинья может сказать о своем прошлом. И настоящем. И, возможно, будущем. Сраный замкнутый круг, где Махиру — начало и конец цепи, апокалипсис — прочное звено, а Гурен просто есть. Потому что, ну, это ведь Гурен, серьезно, словно могло быть иначе. Шинья просто хочет разодрать себе глотку, вырвать трахею и собрать себя заново — по кусочкам, по крупицам воссоздавая иллюзию счастливого и нормального человека без кривых ухмылок и дрожащего голоса. Сломать, переделать, стереть в порошок, лишь бы собственный беззвучный крик больше не резал гортань острым ножом насмешливых фраз и не прорезал кончики пальцев чужим именем. Но… да какая разница, ей-богу? — Шинья, не отвлекайся! Чужой голос отрезвляет и мгновенно сдирает оцепенение; Шинья резко мотает головой из стороны в сторону стараясь стряхнуть накатившее помутнение; от резких движений шея начинает неприятно ныть и Шинья недовольно морщится, потягиваясь всем телом и охая от прострелившей спину боли. Разбитая бровь начинает кровоточить, но снайпер только небрежно стирает карминовые капли рукавом формы. Винтовка приятно холодит пальцы, когда с горем пополам Хиираги пытается принять исходную позицию — сейчас нет времени на отдых. Потому что битва. Потому что вампиры. И Гурен. Гурен — это вообще отдельный пункт, и если быть до конца честным (Шинья просто смеется в голос — быть честным у него выходит из рук вон плохо), то брюнет намного важнее каких-то там пунктов. Чертов Ичиносе всегда вырывался за рамки любых списков, чтоб его. Хотя, это же Гурен, что еще от него ожидать. Такой уж подполковник человек — вогнать его в общепринятые рамки сложнее, чем завалить несколько высших вампиров в одиночку — что-то парадоксальное и отдающее безрассудством и суицидальными наклонностями пытающихся. Форменное безумие, и Шинье это нравится до дрожи в пальцах и космоса на изнанке век. Наверное, это бунтарство заразно. Наверное, Гурен со своей этой улыбкой уголками губ постиг какое-то тайное искусство по проникновению в чужие мысли и подчинению человека своей воле. Да, точно, все так и есть — Гурен чертов маг и он нагло пользуется своей силой заставляя Хиираги пялиться в его, Гурена, глаза просто бесконечно долго. Прекрасно. Просто, блять, прекрасно, тайна раскрыта, но от этого не легче. — Шинья, возьми на себя двух справа. — Понял. Шинья усмехается, насвистывает легкую мелодию и с прищуром смотрит в прицел винтовки почти любовно поглаживая спусковой крючок и целясь в голову ближайшего к подполковнику вампира. — Давай, — кричит Гурен и Шинья растягивает губы в привычной улыбке. Ичиносе резко уходит чуть вправо, убираясь с линии огня и параллельно ударяя вампира куда-то в ноги, но Хиираги едва ли может различить, куда именно. Секунда уходит на смену точки прицела. — Вперед, Бьяккомару, — говорит Шинья. И стреляет. Тигриная пуля пролетает прямиком над плечом подполковника и попадет кровососу прямо в голову — Шинья, кажется, даже на своей крыше слышит его громкий вопль и практически видит пыль-прах оседающий темным облачком на каменные обломки зданий Акихабары. — Слишком долго, Шинья, стареешь. И что за тупые помехи? — Мы с тобой ровесники, бака-Гурен. Устройство связи мерзко пищит и отключается — разбить такой хрупкий прибор всегда было невероятно просто, а Хиираги, все же, довольно сильно приложился головой; какой-то вампир смог отследить место стрельбы и тихо напал со спины, когда Шинья был слишком занят методичным отстрелом его собратьев. Повезло, что вампир оказался достаточно слабым и измотанным — для снайпера победить подобного было проще пареной репы, но этот поганый комар все же успел крепко приложить его затылком о ближайшую стену. И еще одну не самую ближайшую стену. И еще, кажется, пол. И, возможно, потолок. Ну да, ему сегодня не очень повезло. Кажется, они победили, судя по радостным воплям людей внизу, но Шинья абсолютно не уверен в этом, потому что крики смешиваются со звоном в ушах, а в глазах плывет, и, о Боже, кажется, у него с левого виска течет кровь, но разве это имеет значение? Конечно, нет, кто сказал вам такую глупость? Торопливые шаги по лестнице отдаются набатом где-то в районе висков, но Хиираги даже не морщится, поднимаясь с пригретого места и топая к дверному проему. Синяки неприятно ноют, новые царапины кровоточат, да и в принципе самочувствие Хиираги стремится к IQ Сейширо, то есть куда-то в глобальный минус, но думать об этом сейчас Шинье почти что физически больно. В другой ситуации Шинья бы посмеялся над собственной беспомощностью, выбирая какая из двух дверей настоящая, а какая приведет его прямой наводкой в обшарпанную стену, но сейчас единственное, что Шинья может из себя выдавить — это хриплый кашель помирающей вороны, и это не смешно от слова совсем, особенно учитывая, что Шинья действительно не может определить верный ответ. Стоило бы вытянуть руки и попытаться дотронуться до стены, но Шинье абсолютно не хочется этого делать. Он уже и так поздоровался со всеми стенами и прекрасным полом этой комнаты. Спасибо, но Хиираги еще морально не готов на более близкое знакомство с этими пыльными развалинами, серьезно, это уже слишком для одной миссии. Давненько из него не выбивали все дерьмо; Гурен на тренировках не в счет — он бьет больно, но по-дружески, то есть, окей, он бьет очень больно и не совсем по-дружески, но, эй, это же Гурен, ради него и мазохистом стать не жалко. И вот опять. Гурен точно маг, иначе как это вообще можно объяснить? От невыносимо сложной дилеммы «право или лево» Шинью отвлекают чужие руки, что крепко поддерживают его за талию и перекидывают ослабшие руки через чужие напряженные плечи. Штык винтовки проходится по ткани и с громким лязгом задевает пряжку ремня. У Шиньи перекрывает кислород и сердце пропускает удар, но Хиираги абсолютно не замечает этого. Как и того, что его уже практически тащат прочь с захламленного чердака, матеря и, кажется, периодически встряхивая в попытках привести в чувство. Хиираги недовольно морщится и старается подавить стон, когда перед глазами начинает плыть. — Чувак, в следующий раз, когда Гурен скажет, что работа снайпера достаточно безопасна— напомни мне хорошенько ударить его по лицу. Голос Гоши перекрывает весь звон в ушах и пробирается куда-то в самую подкорку сознания едко комментируя глупую наивность Хиираги. Шинья хочет съязвить, но язык словно прирастает к небу и все, что удается Шинье — это слабо кивнуть в знак полного и абсолютного согласия. Он бы тоже с удовольствием ударил Гурена по лицу прямо сейчас. Если бы тот пришел, конечно. Но Гурена здесь нет, и Шинья только благодарно улыбается Норито. Чисто на зло (самому себе), так сказать. Гоши осторожно, почти бережно придерживает за талию порядком потрепанного парня (Шинья вот прям ну очень благодарен, правда, просто меж лопаток что-то неприятно жжет) и выводит его из надоевшей комнаты, периодически спотыкаясь о кучи строительного барахла и ругаясь себе под нос. — Шинья, ты совсем бледный. Может посидишь немного? Гурен все равно утопал уже, вроде. Где-то между ярких вспышек сознания Шинья отмечает, что правильная дверь была правой, но его это уже совсем не интересует, потому что Гоши смотрит на него слишком виновато, как будто крича: «прости, не задержал, мне правда жаль, но тебе придется пока довольствоваться мной» и Шинье очень хочется рассмеяться в голос. Глупо. Безумно. Истерически. Потому что Гоши ведь не виноват, что Шинья придурок. В этом вообще никто не виноват, серьезно, Норито слишком хороший и Шинье действительно тошно от того, что он заставляет друга чувствовать себя виноватым. Это ведь не он вытащил Шинью из дома в пять лет и принудил научиться убивать ради собственного выживания, не он заставил бороться за руку Хиираги Махиру, не он устроил конец света и не он влюбил Шинью в чертового Ичиносе Гурена. В последнем-то пункте Шинья точно виноват сам. Хотя Гурен тоже хорош, какого черта он такой охрененный, боже, это же противозаконно, разве нет? Шинья иногда думает, что им с Махиру впору создать фан-клуб Гурена Ичиносе, но потом он Хиираги вспоминает, какая его бывшая невеста сука и весь настрой мгновенно слетает. Ебаная Махиру, темная ей память. — Спасибо, Норито, но отдых всегда приятнее в теплой кроватке, чем в ужасно опасном, грязном и мерзком местечке вроде этого. Гоши только кивает и Шинья с привычной ухмылкой вдыхает морозный воздух полными легкими. И думает, что левая дверь на самом деле была окном. И что, скорее всего, он выбрал бы именно ее. Но опять же, какая разница, ей богу?

***

С Гуреном Шинья пересекается спустя двадцать шесть часов и тридцать пять минут после успешного завершения этой сраной миссии. Вы не подумайте, Хиираги не считал, боже, конечно, нет, просто время всегда было его сильной стороной. И да, насмешки всего штаба «Японской Демонической Армии Империи» по поводу его «пунктуальности» и извечных опозданий — это так, домыслы и злые языки, не более. — Гоши сказал, что тебя нехило так об стену приложило. Ты как вообще? — Гурен, ты и вправду заботишься обо мне, — привычно тянет Шинья в ответ. Гурен закатывает глаза, но ничего не говорит, и Хиираги довольно улыбается от вида его показного терпения и равнодушия. — Просто хочу убедиться, что ты в порядке. У нас новая вылазка через три дня, — усмехается Ичиносе, поправляя рукой торчащую челку, — не хочется тащить тебя в штаб на своих двоих, а в Сибуе сейчас не проехать, сам знаешь. Шинья ощутимо так залипает в этот момент. Подполковник проходит мимо, моментально забывая о нерадивом товарище и даже не слушая шутливое «есть» в ответ. Или слушая, но не подавая виду — это тоже вполне в его стиле. Как и игнорирование, ага, Шинья, продолжай утешать себя и дальше, чувак, ты в полном пролете. У мертвой, шизанутой и повинченной на апокалипсисе девушки шансов больше, чем у тебя, смирись уже и перестань смотреть ему в след. Это уже ненормально. Так даже Бяккомару говорит. Не-нор-маль-но. Шинья не расстраивается, боже упаси, он же не первоклашка какой-то. Просто легкая обида горчит на языке терпким имбирем, глаза будто жжет изнутри кислотой и сердце немного дерет, но, серьезно, он просто не выспался, чего паниковать-то? Шинья кое-как передвигает ноги, стараясь, наконец, дотащить собственную бренную тушу до своей сраной комнаты и заснуть часов так на двадцать, и похрен, что это уже, вроде как, кома. Хиираги держится рукой о стену и кашляет как-то не очень здорово (ну, кашель в принципе не может быть признаком чего-то особо хорошего), но это, опять же, просто недосып. И нервы. Недосып и нервы — это звучит достаточно правдоподобно, чтобы Шинья мог в это поверить. Парень кое-как открывает входную дверь, скидывает обувь и валится на кровать, устало утыкаясь носом в мягкое одеяло. Солнечный свет из окна неприятно режет глаза, но Шинья не находит в себе сил встать и занавесить окна. Он просто лежит, уставившись в потолок. И думает, думает, думает. О том, что голова просто рвется изнутри, и да — трещит только голова, душа цела и невредима — вон, в мусоре лежит, между верой в человечество и любовью к одному конкретному индивиду. Там ей и место, этой любви ненужной, на самом-то деле. Как и самому Хиираги, собственно. И знаете, что самое забавное, ребят? Что для Гурена Ичиносе Шинья, похоже, уже там. И не надо тут заливать, Хиираги далеко не идиот, он умеет смотреть по сторонам и сопоставлять факты. Он ведь не дурак, хотя иногда просто чертовски хочет им быть, потому что, ну, так было бы гораздо проще. Или нет. Никогда нельзя знать наверняка. Вот только Шинья все еще идет на дно, и вода мешает обзору. И дыханию, на самом-то деле, тоже. И жизни в принципе, если уж быть до конца откровенным. Но разве это кого-то ебет? Шинья закрывает глаза.

***

На следующую вылазку они выбираются через два дня вместо обещанных трех. Гурен что-то без охоты нудит про повышенную активность вампиров в округе Сибуи, но Шинье чертовски сложно вникать в смысл слов, потому что его тошнит просто пиздец как, да еще и расслабленно-вальяжная поза подполковника не особо помогает положению. Скорее наоборот. Господи, Гурен, перестань уже поправлять свою чертову форму. Придурок, от этого у кого-то могут появится нездоровые фетиши. У Шиньи, например. — Всем все ясно? Гурен обводит весь отряд взглядом, глубоко вдыхает и Шинья только сочувственно хлопает его по плечу, мол, молодец, как настоящий лидер прям, все разложил по полочкам (вот только меня уже два дня мутит, шатает, в ушах звенит и я тебя не слушал абсолютно, но речь была крута, да). Гурен благодарно улыбается и командует начало операции. Гоши на выходе кивает и салютует трубкой, но Шинья предпочитает не думать об этом. Гурен проверяет наличие связи и исправность приборов; Хиираги слышит через приемник как он раздаёт команды Шигуре и Мито, перекидывается парой фраз с Гоши и что-то объясняет Саюри. Шинья бредет по лестнице вверх, спотыкается о ступеньки и думает, что стоило все же сходить в медпункт еще дня два назад, да только времени не было от слова совсем. Потому что отчеты. Потому что бумажки. И Гурен. Как и всегда, собственно. Мито в наушнике смеется. Саюри спрашивает через сколько Хиираги будет на позиции и сколько примерно времени потребуется на зачистку этого квартала. Шинья что-то бормочет себе под нос, но его уже не слушают — Джуджо громко кричит на Гоши, и Саюри мгновенно переключается с Шиньи на попытку утихомирить друзей. Хиираги улыбается и старается идти быстрее. Он занимает удобную позицию на третьем этаже. На самом деле он просто не уверен, что даже с помощью Бьяккомару сможет попасть в цель с более отдаленной точки с таким-то головокружением. — Ну что, Бьяко, прикроем Гурена и в этот раз? Бьяккомару тихо мурлычет на изнанке сознания, невесомо льнет к человеческому боку и Шинья неосознанно расслабляет напряженные плечи. Приятный покой обволакивает, стирает усталость прошедших дней и, кажется, Хиираги даже тошнить начинает раза в два поменьше. Бьяккомару, чертов хитрец, всегда знает, как успокоить своего нерадивого хозяина. Слегка задевая штыком кирпичную кладку и небрежно стирая пыль с потрескавшегося подоконника, Шинья осторожно устанавливает винтовку у края небольшого, но довольно целого окна. Здесь вообще красиво — наверное, в этом помещении раньше располагалась какая-нибудь дорогая веранда, потому что выглядело это место по-настоящему шикарно, даже не смотря на практически полное разрушение правого крыла. В больших панорамных окнах, доходящих практически до самого пола, еще оставалось целое стекло, тонкие, практически незаметные светлые рамы с точеной резьбой выглядели довольно богато и привлекательно. Должно быть из этих окон открывался просто прекрасный вид на закат — Хиираги практически представлял себе алые блики на оконном стекле и белых стенах. В общем и целом, весьма неплохое местечко с прекрасным обзором на все сто восемьдесят градусов. Мечта любого снайпера, честное слово. Шинья машинально проверяет позиции своих товарищей: огненная Мито за углом соседнего здания, Гоши со своей трубкой по другую стороны улицы, Шигуре и Саюри на первом этаже в доме напротив и Гурен прямо по центру небольшого переулка в боевой стойке и с рукой на эфесе своей катаны. — Я на позиции. Хэй, Гурен, отлично выглядишь. — Заткнись, Шинья. — Хаха, ты не отделаешься от меня так просто, — тянет Шинья проверяя надежность крепления и проводя пальцами по прикладу. Гурен фыркает и Хиираги представляет, как подполковник привычно закатывает глаза. — Все на местах? — Так точно. — Замечательно. Давайте закруглимся с этим поскорее, я не хочу тратить выходные на отчеты, — бормочет Гурен выпрямляя спину и недовольно цокая языком. — Предлагаю завтра собраться у Гурена и поесть карри. Чур готовит не Мито, мой желудок болит до сих пор. — Заткнись, Шинья, — недовольно бурчит Мито и докладывает обстановку. «Полная боевая готовность» Шинья пристально смотрит в прицел глубоко дыша и аккуратно поглаживая указательным пальцем спусковой крючок. Мир, кажется, замирает в тревожном ожидании. Враг должен появиться с минуту на минуту. Шинья старается гнать прочь все предчувствия, но, если честно, то ему просто до ужаса тревожно — внутренности сжимаются в маленький клубок, сердце того и гляди выпрыгнет из груди, но это мелочи, на которые у Шиньи совершенно нет времени — он на задании и все, что от него сейчас требуется — это прикрывать спины своим друзьям и по возможности вести отстрел противника, потому что он крутой и никто другой с этим не справится. Тут не до предчувствий. Первый вампир выходит из тени. Бой идет примерно минут пятнадцать, но Шинья абсолютно не замечает этого. От его тигриных пуль за этот отрезок времени полегло примерно пять вампиров, но это мелочи, на самом-то деле. Его руки ни капли не дрожат, хотя тело бьет легкий озноб и Шинья с трудом фокусирует взгляд. В приемнике периодически слышны крики товарищей, но Шинья не обращает на это внимание — он отлично видит ребят через прицел, так что ему совершенно не обязательно отвлекаться на их голоса. Он знает, что он должен делать, когда стрелять и как сделать так, чтобы к концу миссии они все были в относительном порядке. Наверное в этом и есть самая трудная часть работы снайпера — все поле битвы перед твоими глазами и ты можешь видеть все и сразу, но из-за этого становится чертовски сложно быстро определить следующую цель, потому что, ну, знаете, уследить за пятью двигающимися фигурами невероятно сложно, а прикрывать их спины просто нереально трудно. Но у Шиньи получается, и он просто чертовски гордится этим. — Я упустила одного, он движется к Шинье. — Черт! — Шинья, убирайся оттуда, — кричит приемник голосом Ичиносе и Хиираги кажется, что он слышит волнение в голосе подполковника, и это, как не странно, просто ужасно греет душу. Со стороны лестницы слышится быстрый шаг и Шинья матерится сквозь плотно стиснутые зубы — кровососы слишком смекалистые пошли в последнее время. Как же это, черт подери, не вовремя. — Не успею, — недовольно морщится Хиираги прикусив губу, — придется драться. Шинья плотнее зажимает приклад, уже собирается сменить позицию и напичкать пулями незваного гостя, пока тот еще не успел подняться на его этаж и подойти совсем близко, но в последний момент — краем глаза — он замечает одного из этих мразей позади Ичиносе и выбор между собственной жизнью и безопасностью Гурена занимает меньше секунды. Ичиносе, блять, ты просто невыносим. В печенках уже. В легких, под ребрами, между горящими легкими. В сердце уже, чтоб тебя. — Черт, Шинья, какого… Хиираги даже не успевает в полной мере осознать херовость своего положения, когда его со всей силы прикладывают головой о бетонный пол (и Шинья совсем не чувствует, как трещит его череп, конечно, нет). Винтовка выпадает из рук и Хиираги рычит сквозь плотно стиснутые зубы; боль мгновенно разливается по всему телу и черные пятна перед глазами затмевают мир. Мелкие камешки и металлическая стружка царапают лицо и руки, когда Шинья резким рывком вырывается из захвата, стараясь вскочить на ноги. Мир плывет и взрывается сотней солнц; вселенная схлопнулась в одну точку пространства где-то под его ногами. Вампир приближается чересчур быстро и Шинья едва успевает отразить первую атаку, но почти сразу же пропускает сильный удар в солнечное сплетение. Хиираги сгибается пополам и хватает ртом воздух. Последующий удар по спине был ожидаемым, но оттого не менее болезненным, и Шинья с громким хрипом рухнул на колени упираясь ладонями в пол. Его вырывает желчью и, господи боже, кровью, но Хиираги все равно ухмыляется — лицо вампира в облеванном костюмчике выглядит просто бесценно, но празднует победу Шинья недолго. Кажется, ему ломают как минимум пару ребер, но приемный Хиираги совсем не уверен в этом. В смысле, что ребер сломали только пару, а не все. Его легкие жжет и горло словно дерет наждачной; с пробитого затылка, из рассеченной брови, с отбитых рук и растерзанных ладоней капает кровь, пачкая мундир и растворяясь в пыли под ногами, но вампир явно не собирается отпускать его просто так. Мстит за испачканный плащик, сука. На самом деле собственная кровь Шинью волнует в предпоследнюю очередь (в последнюю его заботит сохранность мундира, но, думаю, вы и так это прекрасно поняли — умные ведь детишки, не правда ли), а вот что Гурен сейчас без прикрытия снайпера — вот это действительно жутко. Боже, Шинья, что ты делаешь со своей жизнью? — Гоши, я к Шинье, прикрой меня. — Да, Гурен. Ребра трещат, кровь застилает глаза и Хиираги из последних сил старается отражать удары и уворачиваться от быстрых атак; крики друзей мешаются в общую какофонию, но Шинья рад, правда рад, что сейчас прибор цел и невредим, и что он может слышать их испуганные и обеспокоенные голоса. Голоса своей семьи. Хиираги поздно понимает, что его болезненные крики и стоны они слышат тоже. Блять. Просто. Блять. Блять, блять, блять. Это, должно быть, можно назвать агонией. Шинья не чувствует собственных ног, его руки немеют и он не успевает избежать очередного удара — сильная рука сжимает его шею, перекрывая доступ к воздуху и прижимая Хиираги к холодной стене; острые сколы кирпичной кладки больно впиваются в спину даже через плотную ткань. Находясь на грани осознания реальности Шинья отчетливо ощущает почти что фантомное касание двух (практически звериных) клыков, что пронзают его шею острым лезвием, протыкают артерии и разрывают бледную кожу. Кажется, Шинья где-то слышал, что укусы вампиров довольно приятны и имею что-то схожее с наркотическим эффектом, но то, что происходит сейчас едва ли можно назвать хоть самую малость сносным. Это, на самом-то деле, просто адово больно, но Шинье сейчас как-то не до анализа вампирских отклонений и различий их укусов. Хиираги, кажется, чувствует, как его жизнь буквально выкачивают из ослабшего тела, как кровь, стекая, собирается в небольшую лужицу между ключиц (какое ужасное расточительство) и как собственное тело становится все тяжелее. Шинья цепляется рукой за держащую его руку, и кровосос шипит, заламывая кисть парня над его головой. Хиираги даже не осознает, что в первый раз за всю потасовку он срывается на крик. И даже сейчас, несмотря на весь идиотизм ситуации и на всю хуевость своего положения Хиираги совершенно точно не собирался помирать. Кто же спину Ичиносе прикрывать будет, серьезно? Сквозь пелену слез и крови он замечает свою винтовку примерно в двух метрах от себя, но это надежду не дает абсолютно, потому что сейчас он зажат между покрытой трещинами стеной и вампиром, что одной рукой держит его за подбородок (а то ишь, людишки пошли — им тут кровь пьют, а они даже голову запрокинуть не хотят), а другой ломает ему последние целые ребра. И это, знаете ли, просто до безумия больно. Кажется, он теряет сознание, или просто в глазах темнеет окончательно, но Шинья чувствует (скорее просто полагает — чувствовать свое тело он не может совершенно) как его скидывают на пол и острый ботинок сапога упирается ему в живот. Хиираги прикидывает сколько бумажек придется заполнять в случае его смерти. Получается, мягко говоря, просто ужасно много. Гурен точно прибьет его второй раз, и, серьезно, кто-кто, а Ичиносе сможет превратить его посмертие в сущий ад. Вот тебе и стимул к выживанию. Стимул херовый, как и сама ситуация, но зато мотивирует знатно, и Шинья находит в себе силы на последний рывок. Хиираги открывает глаза и старается сориентироваться на местности. Вампир, кажется, действительно удивлен его живучести. — А ты крепкий для человека. Я, признаюсь, действительно удивлен, ты продержался очень долго, — усмехается мужчина, занося ногу для удара. И Хиираги резко откатывается в право. Собственная винтовка, что холодным металлом обжигает висок — это просто божий дар, не иначе. Шинья стреляет наугад — куда-то вверх и вправо, и, судя по крику — он попадает точно в цель. Выстрел его почти оглушает. — Гурен, что с Шиньей? — Я не могу попасть в здание! — Шинья! Шинья?! Ты нас слышишь?! Хиираги устало прикрывает глаза, но сразу же жалеет об этом, потому что именно в этот момент чужая рука хватает его за истерзанную шею и швыряет куда-то влево. Сильный удар выбивает последний дух и Хиираги почти что готов сдаться. А потом он слышит звук бьющегося стекла и отчего-то слишком громкий скрежет метала. И полет. Сильный удар выбивает весь воздух и Хиираги почти уверен, что слышит звук ломающихся костей. Он чувствует осколки стекла, что впиваются сотнями ножей в его спину и протыкают насквозь чувствительную кожу, чувствует кровь, что пузырится на губах и стекает вниз по щеке, ощущает ужасную усталость и слышит мерзкий писк и помехи приемника. А еще Шинья слышит оглушительные крики своей команды. И собственное имя из уст Гурена слышит просто прекрасно. Но, эй, знаете что? Это все не имеет никакого значения. Кроме последнего (не) пункта, конечно же. Шинья Хиираги был просто уверен, что идет на дно. Но, как ни странно, он снова ошибся, и осознание этого факта не заставило себя долго ждать. Он давно не идет на дно. Он уже на дне. И всплыть самому шансов не остается совсем.

***

— Ты просто невозможный придурок, Шинья. — Да ладно, Бьяко, это уже давно не новость. Ты говоришь это буквально с нашей первой встречи. — Но я все еще надеюсь, что ты хоть что-то изменишь. Шинья только слабо улыбается и это, пожалуй, первая его искренняя улыбка за последнюю неделю. Или месяц. Или, возможно, год, но Шинья не берется говорить наверняка. Он смотрит в глаза Бьяккомару, и где-то в глубине души от вида серьезного демона что-то неприятно жжет, отдаваясь болезненной пульсацией в висках. Взгляд у тигра грустный (боже, как такое вообще может быть), немного болезненный и предельно обеспокоенный (а вот это уже не очень хорошо), и Шинья виновато опускает глаза. — Все настолько плохо? Шинья вздыхает, зарывается длинными пальцами в серебристый мех и осторожно гладит демона за чувствительным ушком — Бьяккомару с тихим фырком ложится перед человеком, опуская мохнатую голову Хиираги на колени и почти что устало прикрывая глаза. — У тебя или у меня? Вопрос скорее риторический, но Шинья все равно отвечает, слегка усмехаясь и чуть сильнее стискивая в пальцах мягкую шерсть. Бьяко недовольно порыкивает и бормочет что-то про глупого человека, который совершенно не умеет себя беречь, но Шинья абсолютно не обращает на это никакого внимания. Это странно, то есть, это действительно странно — демоны всегда стремились поглотить своих хозяев или хотя бы подчинить их своей воли, но с Бьякко почему-то все обстояло иначе. Была ли всему виной та операция, или же Бьяккомару просто особенный демон, но у них с Шиньей всегда было полное понимание друг друга, и, кажется, тигр даже в некотором роде заботится о своем хозяине и беспокоится за его жизнь. По крайней мере выглядит это именно так, и Шинья не сомневается, что даже если он позволит себе допустить слабость перед этим существом, то Бьяккомару почти наверняка не воспользуется этим. Потому что он лучший демон и самое охрененное оружие, которое только может быть. — Со мной-то все ясно, так что… как ты, Бьяко? — Лучше тебя, идиота кусок. Ты отбираешь слишком много моих сил. В следующий раз я лечить тебя не буду, — ворчит тигр, зевая и утыкаясь холодным носом Шинье в живот. Будь это настоящий мир, то Хиираги наверняка почувствовал бы его тяжелое дыхание, но все, что окружает их сейчас — это всего лишь мираж единения их сознаний, так что все, что чувствует Шинья — это невесомое прикосновение и фантомный холодок, от которого мурашки пробегают по позвоночнику и волосы на затылке встают дыбом. Хотя это тоже не реально. Черт, это слишком сложно для осознания, Хиираги не хочет тратить свои и без того не многочисленные силы на размышления об устройстве этой реальности. — Ага, заметано. Они молчат несколько минут: Шинья — потому что не знает, что говорить (Гурен бы многое за это отдал, наверное), а Бьяккомару — потому что думает. О том, что Шинья просто идиот. О том, что его хозяина явно кто-то явно двигает (что крайне не рекомендуется делать с тяжело раненными на все тело), а еще на его руки и ноги накладывают всякие бесполезные человеческие повязки. Словно Бяккомару не справится сам. И о Гурене Бьяко тоже думает. К сожалению. — Ты ни во что не ставишь свою жизнь, когда дело касается Ичиносе. Он опасен, я чувствую это — тебе нельзя ему доверять. Так не может продолжаться дальше, Шинья. Демон чувствует, как вздрагивает его человек и как его бледные пальцы чуть сильнее сжимают мех на загривке, слышит, как сердце Хиираги пропускает один удар, замерев. А потом стучит, словно выпрыгнуть хочет. — Ты думаешь, что я делаю это осознанно? — Нет. Вот потому я и говорю, что ты тот еще придурок. На самом деле никто из них не лжет — они просто не могут врать друг другу — это что-то вроде негласного табу, которое они оба усердно оберегают и хранят. Пока что. — Ты умираешь, Шинья. Я не уверен, что смогу вытянуть тебя на этот раз, — устало говорит Бьяккомару, но Шинья лишь улыбается ему в ответ. — Жизнь человека имеет цену лишь потому, что кончается. Эти слова повисают в воздухе, и они оба — и демон, и человек не знают, что дальше делать со всем этим дерьмом; Шинья осторожно проводит ладонями по напряженной тигриной спине, пока Бьяккомару расширенными зрачками сверлит его шею. Демон чувствует, как шерсть встает на загривке дыбом, как когти выпускаются из огромных лап и клыки обнажаются сами собой. Шинья даже не вздрагивает, проводя ребром ладони меж звериных лопаток, и Бьяккомару как-то внезапно вспоминает, почему когда-то заключил сделку с этим человеком. — Ты что, совсем не боишься смерти? — Боюсь. Более того — я очень хочу жить. Эй, Бьяко, мы ведь столько еще не сделали! Тем более… — Гурен расстроится? — Надеюсь. Наверное, этот человек до самой смерти останется для Бьяккомару самой интересной и сложной загадкой за всю его немалую демоническую жизнь. Хиираги странный, противоречивый, какой-то не предсказуемый и совершенно точно особенный. Живой и мертвый одновременно. И это — самое страшное. Бьякко даже знает почему. Бьякко вообще много чего знает, но его пасть словно в наморднике, и все, что он может — это жалко скулить от беспомощности и царапать полы острыми когтями. Он сильный демон и дикий зверь, но сейчас он в ловушке, которую эти странные люди имеют привычку называть чувствами. Привязанностью. Возможно, в какой-то мере дружбой. Шинья живой и мертвый, но Бьяккомару никогда ему этого не скажет, потому что Шинья умный и он поймет. А демон не может этого допустить. — Значит, ты не хочешь умирать.  — Разве я сказал нечто подобное? Демон смотрит на Шинью с нескрываемым недоумением и одновременно с жгучим интересом, и Хиираги только смеется, легкой рукой взъерошивая светлый мех на затылке тигра и бережно, практически невесомо касаясь кончиков его ушей. — Вот все вы любите подменять понятия. Когда-то Гурену объяснял — теперь и тебе придется. Шинья вздыхает. Его сердце бьет набат, но он не обращает на это внимания — все ощущения здесь — фантомы и иллюзии, не более. — Я не говорил, что «я не хочу умирать», я сказал «я хочу жить». Это разные вещи. То есть посыл у них, конечно, один, но смысл-то совершенно разный. Люди вообще не хотят умирать. Думаю, даже те, кто стремятся к смерти не желают ее на самом деле — они просто ищут выход, который может избавить их от боли. Так что, знаешь, умирать никто не хочет, а вот с жизнью все сложнее. Мы ведь всем человечеством сейчас не живем — выживаем. Или существуем, кому-как повезло. Жизнь вообще неплохая вещь — та же приставка, например… Бьяккомару слушает, как Шинья говорит о собственной жизни, о смерти и существовании, но особо не вдается в смысл слов. Там, на изнанке восприятий он наблюдает, как его человека лечат эти тупые люди в какой-то непомерно тупой комнате с неизмеримо тупым Гуреном, что стоит к Хиираги непозволительно близко. И говорит: «Шинья, ты не имеешь права помирать», «Идиот, мы же все волнуемся», «Тупой Шинья, я не смогу без тебя». А еще: «Я люблю тебя, придурок». Бьяккомару не ревнует, просто завидует этому тупому Ичиносе, наверное. — …И в этом все проблема, что жить, а не существовать у меня выходит только с живым и здоровым Гуреном рядом. Они моя семья, Бьяко. Единственная. Лучшая, что могла бы быть. Хиираги заканчивает свой довольно долгий монолог, тянется, хрустя позвонками, и тигр с тихим стоном утыкается мордой в собственные лапы. Шинья, ну вот почему повезти должно было именно этому совершенно не умеющему проявлять собственных чувств идиоту-Гурену, а? Демон решительно этого не понимает. Хиираги ложится рядом, зарывается носом в демонический мех и тихо вздыхает: — Как же я заебался, Бьяко. Просто пиздец как. И Бьяккомару молчит. Потому что Шинья прав и он имеет на это полное право. Потому что люди слабые и недолговечные, а Шинья все еще обычный человек, и Бьяккомару не может этого исправить. Он ничего не может сделать. Клетка сужается и давит прутьями со всех сторон; намордник сливается с мордой, не давая даже тихонько рычать и выть. Они проиграли. И пока Шинья зарывается руками в его шерсть, демон просто продолжит лежать и лечить человека изнутри, сращивая сломанные ребра, восстанавливая количество крови в организме и воссоздавая истертые в пыль кости. Он будет дальше собирать Шинью по частям. Хотя бы физически. Хотя бы так. И слегка рассеивать воду вокруг Хиираги, где-то там, на абстрактном дне. Луча солнца с поверхности все еще не разглядеть. Но вот руку, что тянется к Шинье из толщи алой воды, становится видно прекрасно. Бьяккомару сжимает челюсть и признает поражение. Шинья улыбается и прикрывает глаза. Теперь слова Глена они слушают вдвоем.

***

— …Таким образом, мы справились с этим заданием без потерь, — заканчивает Гурен тяжело вздыхая и устало потирая переносицу. Легким движением руки отчет направляется к черту, к его матери и бабушке; бумага разлетается во все стороны, но Ичиносе откровенно срать, потому что… Да кого это ебет, на самом-то деле? Бутылка коньяка холодит висок, но Гурен не решается ее выпить — больница все-таки, увидят — больше не пустят, а это гораздо хуже какой-то жгучей боли меж лопаток. Грудь неприятно щемит и недосып сковывает тело, но Гурен даже под страхом смерти не признает эту свою слабость. — Ты просто не проходимый идиот, Шинья. — Да, мне уже говорили, — слабо и слегка натянуто улыбается Хиираги, но не Гурену винить его в этом. На самом деле Гурену чертовски, просто до дрожи хочется треснуть тупого Шинью по лицу, но нельзя (черепно-мозговая же). А еще переломы ребер, повреждение легких, потеря крови и примерно тонна странно-непонятных диагнозов, которые Ичиносе даже не стал бы пытаться повторить в слух. Зато видеть наглядно все эти диагнозы Ичиносе может просто прекрасно. Шинья на больничной койке белее бинтов, что аккуратно фиксируют его руки, ноги, шею, а еще душу, возможно. Её ведь тоже лечить надо, как ни как. — Я ведь знал, что тебя приложило, но думал ты умный — в медпункт сгоняешь, или откажешься от вылазки. Или хотя бы скажешь. Так какого хера, а? — Да ладно, Гурен, ничего серьезного ведь. — Сотрясение мозга — это серьезно, особенно для тебя — остатки вытрясешь. От рук Шиньи, от локтя, от запястья (от сердца, чтоб его) тянутся тонкие трубочки капельниц и провода медицинских аппаратов, которые очень громко и мерзко пищат — Хиираги раздраженно хмурится от каждого звука. — Но ведь все обошлось. Гурен злится, на самом деле злится — кровь вскипает и бурлит в венах, разгоняя гнев по всему организму. Кажется, он действительно готов начать материть этого придурка на чем свет стоит — сцена окровавленного и переломанного тела выжглась у него на изнанке век болезненным напоминанием прошлых лет, и Гурен готов неслабо так ударить Хиираги за эту память и за кровь на его, Гурена, ладонях. Команда была страшно напугана, но в отличии от них Ичиносе не был просто испуган и обеспокоен. Он был в ужасе. И поэтому он готов придушить Хиираги голыми руками. За то, что он перепугал отряд. За то, что заставил переживать друзей. За то, что он чуть не умер снова. На его, Гурена, руках. Так что у Гурена есть все основания быть по настоящему злым. По крайней мере сейчас, когда этот придурок ведет себя так глупо и беспечно, словно четыре дня полной отключки и сумасшедшего восстановления — это мелочи. Шинья это замечает, дергается и негромко ойкает — игла капельницы неприятно впивается в кожу, колит и жжет. Кажется, это срабатывает на Ичиносе ведром холодной воды — он мотает головой, вздыхает и, кажется, считает до пяти. Подполковник подходит ближе (слишком близко) и садится на край кровати (господи боже); его рука — широкая, слегка грубоватая, в мелких царапинах — ложится Шинье на голову, ероша волосы на затылке и почти нежно перебирая зачесанную челку. Шинья думает, что у него отказали легкие, а еще сердце явно голосует за сепарацию от остальных органов. Господи, блять, боже. — Гурен, что ты… — Заткнись. Гурен спокоен — его сердце бьется, а этот придурок рядом смущен и растерян до предела. — Ты просто чертов эгоист, Шинья. Ты хоть представляешь, как команда волновалась? (Как волновался я) Шинья смотрит Гурену в глаза и, кажется, тонет окончательно, и не из-за какого-то там цвета или отблеска солнца — это все такая лажа, если честно. Шинья тонет в эмоциях, что видит перед собой в чужом взгляде: остатки отчаяния и страха, надежды и ярости, нежности и… Шинья не замечает дрожи собственных пальцев, не обращает внимание на то, как сбивается ритм дыхания и как расширяются зрачки. Хиираги молчит, и Гурен как-то понимает — нужды врать больше нет. Волосы Шиньи не пахнут какой-то фантомной мятой или корицей — только едким запахом медикаментов, потом и самую малость — металлом, но это не важно. Потому что на объятия Гурена Шинья отвечает тихим всхлипом, утыкаясь Ичиносе куда-то в район ключиц и сжимая дрожащими пальцами его рубашку где-то на груди. Там, где у Гурена сердце бьется с сердцем Шиньи в унисон. В один такт, как и сбившееся дыхание, и лишь это — важно. — Как ты представляешь мою жизнь без тебя, идиот? — тихий шепот Гурена тонет в белизне бинтов на затылке Хиираги, но подполковник, на самом-то деле, не ждет от Шиньи ответа. А сам Шинья просто чувствует, как где-то там, на изнанке реальности он, наконец, всплывает, и поверхность (такой необходимый воздух) — вот она, руку протяни. И луч света освещает силуэт Ичиносе рядом. — Какие же мы идиоты, Гурен… Тихо шепчет Шинья и негромко смеется сквозь слезы. Ичиносе хрипло смеется в ответ. — Я люблю тебя, придурок, — шепчет Гурен. И Шинья впервые (на самом-то деле) дышит.