Лис и его невеста

Где-то далеко-далеко, за грядой высоких гор, на просторах зеленых холмов и бескрайних полей, во владениях гончего ветра, там, где рождается новое солнце, где бархатистыми волнами по мягкой траве свободно и вольно проносятся сквозняки поднебесья, где по широкому ковру лугов рассыпаются бесчисленные звезды душистых трав и яркие искры разноцветных цветков, там, где живет счастье, там, где просыпается жизнь... - Эй! Верни, как было!.. Неудобно же. - О... Да, конечно. Прости. Такая мелочь, по сути, но почему-то лис моментально почувствовал себя донельзя виноватым. Он с покаянным смущением чуть улыбнулся, наблюдая за тем, как мальчишка неловко завалился на бок, когда лис по рассеянности забылся и дернул одним из своих пушистых хвостов, так некстати служившим мальчику как раз уютным креслом. - Вот, так-то лучше, - довольно вздохнул мальчик, после высказанного замечания быстро вновь обретя мягкую подушку под спину. Он чуть поерзал, устраиваясь в бархатном мехе поудобнее, поднял с земли выроненную книгу в потрепанном переплете и, слегка нахмурившись, принялся заново перелистывать шелестящие страницы. - Та-а-ак, на чем мы там остановились? - протянул он, внимательно изучая каждый разворот. - Мы читали про оборотней. Про одного оборотня, - напомнил лис, заглядывая ему через плечо. - Что-то жуткое и печальное... У вас в фольклоре все сказки такие? - хмыкнул он. - Ну, какие есть, - засмеялся мальчик. - О, вот, нашел! - радостно воскликнул он, ткнув пальцем в пожелтевшую картинку, на которой хоть и с трудом, но можно было рассмотреть устрашающую рожу то ли волка, то ли медведя. - А ты, кстати, тоже же оборотень? - с любопытством поинтересовался мальчишка. - В каком-то смысле... - Хамство, - недовольно фыркнул лис, скривившись. - И меня, древнего духа этих земель, покровителя здешнего солнца, защитника и благодетеля всемогущей природы ты смеешь сравнивать с какими-то там шавками из детских сказок...?... - Все-все, я понял, извини, пожалуйста, - не дослушав гневную тираду до конца, активно замотал головой мальчик. - Я не хотел тебя обидеть. Просто спросил, - он чуть помолчал. - А сколько тебе лет, кстати? - Сколько мне лет? - дух задумался. - Ты знаешь, я сбился уже на восемнадцатой сотне. - Восемнадцать сотен?.. - с каким-то трепетным восхищением покосился на него мальчишка. - Так... восемнадцать... ага... это... - кажется, задача с подсчетом была для него явно затруднительной. - Тысяча восемьсот, - улыбнувшись, подсказал лис. - Но это только то, что я помню. Потом мне стало просто лень считать. Наверное, я прожил еще столько же. А может, и больше, а может, и меньше. - Странные вы, ёкаи. - А вы, люди, такие примитивные, - с усмешкой отозвался дух. - Так чего ты со мной возишься тогда, раз я такой скучный? - насупился мальчик. Лис ничего не ответил. Он лишь улыбнулся и опустил взгляд, со вздохом повалившись на траву. Он и сам не до конца понимал, чем же именно его так сильно зацепил этот хиленький мальчишка, с виду самый-самый обыкновенный, каких в округе пруд пруди. Но вот только все же... Накаджима Ацуши был особенным.

***

Родом из небольшой деревни, раскинувшейся на вершине невысокого холма, Ацуши и впрямь выглядел донельзя заурядным. Помятая одежда, уже давно не новая, встрепанные нестриженые волосы, измазанные щеки, зачастую полное отсутствие обуви - где достать такое дорогое удовольствие, да и загрубевшие подошвы ступней по большей части вовсе не нуждались в посторонней защите, благо, зимы эту землю почти не трогали. Дворовый беспризорник - и только. Разве что судьба помотала его чуть больше, чем остальных таких же. Накаджиме было восемнадцать, но из-за вечной худобы больше пятнадцати ему бы и не дали. С рождения круглый сирота - отец погиб еще за месяц до его появления на свет, мать же умерла во время трудных родов, - он никогда не знал о том, как хотя бы издалека должна выглядеть забота. Грубое опекунство старой доярки, непонятно из каких соображений взявшей его под свое крыло, Ацуши воспринимал лишь как безысходное заточение. Рабочие люди всегда скупы на ласку, а уж тем более для чужого ребенка. Лишнего ребенка. Ребенка местной шлюхи. Ежедневные побои, крики и ругань - за провинность и без, - вечное недовольство им и любыми его действиями, постоянный недостаток еды, долгие ночи в сыром подвале, издевательства, унижения, неприязнь... Мальчик не понимал, за что. За что его не любят, почему именно его и как сделать так, чтобы все исправить. Старая женщина терпеть его не могла - так зачем же позволяла жить в ее доме?.. Зачем смотрела на него с вечным разочарованием? Равнодушием, брезгливостью, отчужденностью?.. "Грех невинную душу губить," - говорила она. - "Не хочу нести на себе проклятье за ее смерть. Пускай мать и была шалавой - дитя-то не виновато. Дам ему стартового пинка - лишь до того момента, когда лукавить не научится, - а там уж как пойдет. Выживет, не выживет - на все воля всемогущих." Только из-за страха перед гневом богов суеверная приютила у себя никому не нужного сироту. Нет, не приютила - обрекла... Впрочем, долго старуха все равно не прожила, и в шесть лет Накаджима оказался на улице. Отвергнутый всеми, маленький и беззащитный, он едва ли не отправился на небеса вслед за опекуншей в первый же год своей страшной свободы. Да, больше никто не лупил его кнутом каждый божий день, но вот только раньше, пусть и на дне самого минимума, у него была еда и пристанище. После же смерти приемной родительницы... После ее смерти он потерял и это. Взрослые обходили стороной и смотрели с отвращением - ведь и непонятно даже, чей сын, так, грязнокровка без роду и племени, - дети во всем подражали старшим, разве что не грешили еще и жестокой травлей, как это свойственно в их возрасте по отношению к сверстникам-отбросам. Было трудно. Было очень трудно. Ворованный черствый хлеб, дождевая вода из луж, промозглая голая земля заместо матраса, постоянные синяки, кровоподтеки и царапины - местные жители воришек терпеть не могли, ясно как солнце среди белого дня, - самая граница нищей гибели. Холод, голод, ненависть, слезы. Отчаяние, жажда жизни, разрушенный детский мир, угасающая надежда. И как же сильно Ацуши хотел жить... *** Осаму Дазай был ёкаем. Лукавым кицунэ, древним лисьим духом, могущественным и мудрым. Сколько ему лет на самом деле, он и вправду не знал - лисы легкомысленны на этот счет. Ведь зачем задумываться о времени, когда у тебя его так много? Год летел за годом, столетие за столетием, и Дазай все четче понимал, что в баснословно длинной жизни есть и свои минусы. И, пожалуй, самым неприятным из них была нагнетающая скука. Осаму скучал. В детстве... В детстве ему до трепетного восторга интересно было расти, учиться, взращивать в себе свою силу, получать хвосты и до ребяческого визга радоваться каждому новому. В юношестве - в пьянящем жадном восхищении странствовать по хрупкому миру, его поверхности, изнанке, всей подноготной, всему вообще в принципе, до чего он мог дотянуться своей магией, что мог увидеть зорким лисьим глазом, что мог подчинить себе своим могуществом. Проба сил, адреналин молодого разума, бурный экстаз безбашенного детства, свобода, ветер, облака - больше, еще больше!.. Со временем на смену рьяному буйству постепенно и медленно вплыло приглушенное и величественное спокойствие. Размеренное течение журчащих разговоров, тихое шелестение родникового источника, мелодичным стуком песня колышущегося под ветром бамбука. Умиротворенно, мирно, неспешно. Лисенок превратился во взрослого лиса, и сонное сознание все больше требовало лишь покоя, отдыха от ярких ощущений долгого горячего отрочества. Девять больших белоснежных хвостов, необъятная глубина лукавого взгляда карих глаз, непревзойденный острый ум и накопленная за долгие столетия безграничная мудрость делали Дазая авторитетом, и даже не только среди духов кицунэ. Остались позади сомнительные удовольствия, кокетливые блудницы и опасные авантюры, исподволь развеяв после себя лишь легкую дымку приятных воспоминаний, чувство ностальгии и едва заметную теплую улыбку. Осаму ушел от шума повседневного вихря событий, поселившись в солнечных горах, испытывая к своей уютной пещерке, пугливо скрывшейся под плотной завесой плюща, искреннюю нежную симпатию. Наверное, именно когда-то тогда он и перестал вести счет времени... День тек за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. Дазай откровенно бездельничал, впрочем, нисколько этого не стыдясь. Он жил будто бы в безмятежной дреме, лениво встречая и провожая молодое солнце, с упоением греясь в его ласковых лучах, задумчиво глядя, порой, в лазурное чистое небо, размышляя о вещах слишком далеких от человеческого сознания. Он вовсе не хотел и не пытался больше подчинить себе этот мир, чем наивно грезил в невинной юности, совсем нет. Он, наконец, старался понять его. То, что на первый взгляд казалось донельзя заурядным, внезапно оказывалось до истерики интересным и сложным, будто бы терпеливо только и ждало того момента, когда молодое сознание окрепнет, вырастет и сможет, наконец, во всем великолепии принять в себя зов открывшегося чуда. Мир... был куда как более многогранным, чем Осаму мог себе даже представить. Невольное наблюдения за жизнью обычных людей стало для Дазая своеобразным хобби. Он видел, как поколения сменяли поколения, видел и смерти, и рождения, и войны, и перемирия. Видел, как рушились деревни, селения и города, и как на их месте упорно и настырно возвышались новые. Видел и слезы, и смех, и встречи, и расставания, радости, печали, тревоги, сомнения, счастье, веселье, грусть, разочарования... Видел и понимал, что в эмоциях своих люди совершенно удивительны. Духи не были богаты на ощущения и чувства, их мир скучно делился лишь на плохое и хорошее. Но вот люди... *** Осаму Дазай был могущественным кицунэ, чья сила могла заставить любого в трепетном страхе пасть к его ногам. И потому он несколько удивился, когда тощий мальчишка лишь радостно улыбнулся ему, не мелькнув и тенью страха во взгляде. Хотя, если говорить точнее, в первый момент их встречи мальчик, конечно, очень боялся - запах ужаса, исходивший из его истощенной души, плотной душной пеленой обволакивал все ничтожное существование маленького человека. Но вот только боялся он не Дазая. Боялся он огромных сторожевых псов, с лаем несшихся за ним по пятам. Мальчишка был до невозможности усталый, тощий и хрупкий, а псы - явно откормленные, холеные и с полным запасом неиссякаемой энергии. Не окажись Осаму поблизости, жизненный путь мальчика закончился бы именно в то мгновение. Заметив лиса, ребенок из последних сил с облегченным стоном кинулся прямо к нему, кажется, видя в его раскинувшихся пушистым веером хвостах не угрозу или опасность, а самое настоящее спасение. Осаму был слишком изумлен, чтобы возразить, поэтому лишь в немом ступоре молча стоял, с ноткой легкого непонимания наблюдая за тем, как мальчишка нагло и дерзко нырнул в самую гущу его белоснежного меха, наверняка испачкав его грязными руками. Возмутиться как следует Дазай не успел - мысль о том, в насколько же отчаянном и безвыходном положении должен быть человек, чтобы вот так вот бесстрашно броситься, по сути, в сердце своей верной смерти, несколько притупила его резкий яростный гнев от подобного вызывающего поступка. Псы с громким скулежом остановились в паре метров от него, поджав хвосты и расширенными от небывалого страха глазами глядя на источающего ауру явной угрозы духа. Осаму оскалился, и псины испуганно взвыли, тут же развернулись и с удвоенной скоростью помчались обратно, спотыкаясь и глотая друг за другом пыль. Теперь лис мог спокойно разобраться с нахальным мальчишкой. Послышалось тихое копошение, и через мгновение из пушистого меха осторожно показалось настороженное детское лицо. Дазай не стал дожидаться, пока наглец убедится в исчезновении опасности, и с силой дернул хвостами, раздраженно скрыв их от глаз человека. Мальчик ойкнул и неловко завалился на спину, взглянув на лиса с долькой обиды. От такого бесстыдства Осаму едва не поперхнулся. Разозлен он был просто в край. Дух гневно смотрел на мальчишку - мальчишка молча глядел в ответ. В его ярких глазах при этом постепенно начало проясняться осознание происходящего и даже искорка легкой вины. - П... Простите меня, пожалуйста! - чуть заикнувшись, выпалил мальчик. - Я бы никогда так не поступил, ей-богу никогда! Но обстоятельства вынуждали, неужели не понимаете?! Эти собаки разорвали бы меня на части!.. - Ну, а теперь на части тебя разорву я, только с еще большей жестокостью, и, скажи, чем это лучше того, что тебе было уготовано? - рыкнул в ответ лис, злобно сверкнув сорвавшейся яростью во взгляде. Мальчишка испуганно пискнул и сжался в комок, закрыв голову руками. - П-пожалуйс-ста, не нужно!.. - дрожащим голосом пролепетал он. - Я... я не специально, я так больше не буду, честно-честно не буду, прошу, только отпустите!!.. - сквозь рьяные восклицания Осаму с ясностью услышал сдавленный всхлип. Дазай наклонился, схватив мальчика за волосы, и резко дернул его голову на себя. Мальчишка изумленно вскрикнул, невольно отдернув руки, и теперь со всей четкостью лис мог увидеть крупные горькие слезы, часто стекающие по грязным щекам. Ребенок смотрел на него с мольбой, так прося оставить его в живых, ради этого готовый пресмыкаться под ногами своего мучителя как самая жалкая из подстилок. Но вот только вместе с неумолимой жаждой жизни в его настежь открытой душе Осаму ощущал такую отчаянную боль, такую леденящую пустоту, сковывающую все его маленькое существование цепкими тисками безысходности, что первый раз в жизни всемогущему духу захотелось плакать. Чернь съедала этого мальчика - даже больше. Он представлял собой попросту вселенского козла отпущения, срывать невзгоды на котором уготовано было не только людям. Духи, демоны, вся нечисть, весь потусторонний мир - Дазай чувствовал его скрытыми фибрами, как один из представителей, - на этом ребенке могли безответно отыграться все. Ему не давали умереть - ведь куда же в таком случае лить весь негатив, - но превратили всю его жизнь в кромешный кошмар, в сущий ад, терпеть который он даже без собственного осознания и желания обязан был вечно. Первый раз в своей долгой-долгой жизни Осаму ужаснулся. Такая невинная, непорочная душа... И такое сильное, нерушимое проклятие на ней. И как же жаль, до щемящих слез жаль ему стало этого ребенка. Такого наказания... не заслуживал никто. Дазай будто бы очнулся, поспешно выпустил из болезненной хватки своих пальцев спутанные волосы мальчика и в немом неверии происходящего отступил на шаг назад, внимательно разглядывая сидевшего перед ним человека. Мальчик сглотнул, опустив голову, и сгорбился еще сильнее, на лиса стараясь не смотреть. Ему было страшно. - Почему... за тобой гнались эти собаки? - почувствовав, как неожиданно тихо звучит его собственный голос, отчего-то приглушенно спросил Осаму. Мальчик чуть вздрогнул от внезапной перемены в манере разговора, инстинктивно испуганно съежившись. - Ну... Я... Я пытался украсть бутерброд с подоконника, - еле слышно ответил он. - А хозяин это заметил и спустил с цепи псов. - Тебе совсем нечего есть? - спросил лис, окидывая взглядом его изнеможенное тощее тельце, уже на бессознательном уровне поддаваясь дикому напору щемящей жалости. Мальчик отрицательно покачал головой, наконец вновь подняв на Осаму свой взгляд. - Мне и жить-то негде. Меня очень не любят в деревне, - робко отозвался он. "Немудрено." - подумал Дазай. - "Быть подушкой для битья всему астральному миру - это еще хуже, чем ад. Смогу ли я... Смогу ли защитить его?" Он впервые сомневался в своих силах. И это чертовски раздражало. "Неужели я, могущественный девятихвостый кицунэ, не справлюсь с такой мелочью, как защита беспомощного ребенка от ничтожных демонов? Неужели моей силы будет недостаточно для того, чтобы вернуть ему хотя бы часть потерянного счастья? Да не бывать такому!" - Как тебя зовут? - мягко спросил Осаму. - Мен... меня? - не сразу поверив в то, что кто-то и в самом деле интересуется им, затрепетал мальчик. - Меня... Ацуши. Ацуши Накаджима. - Очень приятно, Ацуши. Я - Осаму Дазай. И с этого момента я хочу защищать тебя, - улыбнулся лис.

***

Ацуши был до невозможности очаровательным. Ацуши был светом. Ацуши был маленьким солнышком. Но то, что Осаму в него влюбился, Осаму не понимал даже в самом себе. Хотя, исключительно потому, что человеческие чувства так долго были абсолютно чужды ему. Под бдительной защитой лиса Накаджима расцветал. Исчезли вечная грязь, чрезмерная худоба и болезненный вид, заблестели светлой радостью изумительного цвета глаза, озарилось ясной чистой улыбкой милое лицо. С ревностной яростью Дазай отгонял от засиявшей юной души склизкую нечисть, рвал на куски черные разумы, безвозвратной дымкой рассеивал бесовскую гниль, в первое время так и лезущую по привычке - чтобы опорочить, чтобы замусорить, чтобы сломить. Но с каждым разом черни становилось все меньше - слух о девятихвостом лисе, зорко охраняющем это естество, разнесся по изнанке поднебесья весьма быстро. Бросать вызов могущественному кицунэ охотников не было, так что мысль о том, что проще оставить эту душу в покое и найти себе новую являлась в сложившейся ситуации самой разумной. В конечном итоге Осаму добился своего - Ацуши больше никто не трогал. Ацуши теперь был свободен. С каждой новой мальчишеской улыбкой, с каждым его искренним звонким смехом, с каждой радостью, с каждым восторгом Дазай все четче ощущал себя счастливым. Хоть и до этого он не мог назвать себя несчастным - нет, вовсе нет, - но почему-то именно рядом с Накаджимой состояние умиротворенного спокойствия медленно и необратимо перетекало во что-то гораздо более грандиозное, что-то возвышенное, что-то настолько приятное, что возвращаться обратно попросту не хотелось. Осаму улыбался, улыбался ярко и беспритворно, и состояние сладкого душевного волнения нравилось ему до пьянящего ликования. Нравилось, когда Накаджима с довольным урчанием нежился в мягкости его хвостов, сминая пушистый мех мозолистыми ладошками. Нравилось, когда мальчик с интересом рассматривал его заостренные лисьи уши, осторожно и трепетно касаясь их подушечками пальцев, всегда так забавно отскакивая в испуге, стоило только Осаму чуть фыркнуть. Нравилось наблюдать за ним, когда он забвенно спал, свернувшись клубком в обширном бархате белоснежной шерсти, доверчиво льнул хрупким тельцем, кажется, в рьяной благодарности преподнося всего себя. Нравилось дремать у него на коленях, на счастливые минуты в блаженстве выдувая из разума все лишнее, оставляя лишь светлую заботу, ласку, полную любви нежность к самому важному существу на свете. Нравилось смеяться вместе с ним, радоваться каждой незначительной мелочи, бессмысленной, но по-своему беспрекословно очаровательной. Нравилось быть с ним рядом, просто так, под незамысловатую легкую мелодию молодого ветра вплетая в венок цветок за цветком. Нравилось, впадая в далекое беззаботное детство, до визга резвиться в высокой ласковой траве, убегать, догонять, с радостным смехом ловить и прижимать к себе, ощущая невинный игривый азарт вернувшейся юности. Так нравилось... Нравилось. Ацуши нравился Дазаю. Дазай привязался к милому Ацуши. И все, чего Осаму хотелось - это лишь в искреннем упоении видеть счастливую улыбку своего маленького мальчика.

***

Осаму наткнулся на них случайно. В лесу, у самой чащи, между солнечных сплетений старых кривых деревьев, чьи стволы в сонной вечности уютно покрылись мягким ковром влажного мха. Двое людей. Девушка и парень. Зачем-то совершенно обнаженные. Он крепко прижимал ее к могучему дубу, плотно упираясь бедрами в ее между широко раздвинутых ног. Она стонала, пошло и звонко, извиваясь и упруго выгибаясь под его нетерпеливыми грубоватыми ласками, кажется, наслаждение получая незабываемое - Дазай явственно ощущал ее экстаз, невидимой мощной волной разливавшийся до самых крон. "Как странно..." - подумал лис, в собственном непонимании наблюдая за ними завороженно. - "Это человеческие развлечения такие? Похоже, ей это очень нравится..." Развратных блудниц в бурной молодости Осаму было немало, но вот только в мире духов желания и потребности до неузнаваемости отличались от людских. И потому сейчас Дазай понятия не имел, зачем эти двое занимаются такой дикостью и как это работает в принципе. Лис и правда много наблюдал за людьми, но, как внезапно он только что выяснил для самого себя, наблюдал не так уж и внимательно, считая, что мелочи из жизни таких заурядных существ ему ни к чему. Но почему-то сейчас... "А если... А если ей так нравится это... может, Ацуши тоже понравится?" - невольно пронеслось в голове у Осаму. Такая мысль показалась ему разумной - в бурном наслаждении стонущая девушка выглядела явно более счастливой и довольной, чем практически ни одного громкого звука не издавший парень. И потому решение заставить Ацуши точно так же в эйфории изнывать от блаженства было принято им с взволнованной взбудораженностью быстро. Делать своего мальчика счастливым - вот и все, чего хотел Осаму...

***

- Ацуши, сними одежду. - А... Что? - по-глупому улыбнувшись, с легким недоумением отозвался Ацуши, почти с полной уверенностью посчитав, что ему послышалось. - Сними свою одежду, - взглянув на него с абсолютной серьезностью, повторил лис, пододвигаясь чуть ближе. - Э... За-зачем это?.. - мальчик инстинктивно отпрянул, смысл и суть происходящего потеряв уже окончательно. Значит, все-таки не послышалось?.. Дазай просит его... раздеться?.. Прямо тут? Прямо сейчас?.. Это как-то... - ...Неожиданно... - нервно усмехнулся он, смотря на Осаму с еще большим непониманием и глуповатой наивностью во взгляде. Надо было что-нибудь ответить, что-нибудь конкретное и весомое, но вот только Ацуши понятия не имел, что. "Чего он хочет он меня? Почему мне нужно снять одежду?.. Как... как я должен на это реагировать? Это... шутка такая?" - ощущая, что от неловкости густо краснеет, думал про себя Накаджима, почувствовав, как подскочило в груди сердце. В неожиданно смущающих ситуациях он соображал крайне туго, и его затянувшееся молчание, сопровождаемое бестолковой улыбкой, кажется, лиса начало потихоньку раздражать. Дазай глухо фыркнул, в несдержанном нетерпении резко дернулся к мальчику и в присущей ему игривости повалил Накаджиму, совершенно опешившего, на траву, мягко сжимая за плечи. Ацуши в тупом неразумении молча пялился на него, от абсолютного удивления на секунды потеряв дар речи, лишь в немой отрешенности наблюдая за тем, как лис аккуратно стягивает с него одежду. Льняная рубашка, легкая майка, холщовые штаны... Очнулся мальчик только тогда, когда лис на полном серьезе позарился уже и на нижнее белье, аккуратно подцепив длинными пальцами край трусов. - Эй-эй-э-э-эй!.. По-погоди!!.. - моментально вспыхнув, воскликнул Накаджима, вскочив с места и активно замахав в сторону Осаму рукой в знак протеста. - Что... Зачем ты это делаешь?!.. Это... Что это?!.. - Ну, раз ты сам не можешь раздеться, я помогу тебе в этом, - абсолютно спокойно отозвался Дазай, пожав плечами. - Я тоже одежду сниму, не беспокойся. Вот, смотри. Он поднялся с земли, попутно сдернув с плеч привычную широкую накидку, и с активным энтузиазмом начал стягивать с себя длинное синее кимоно, в полной решительности готовый доказать правдивость своих слов. - Да... Да перестань ты! - вскрикнул Ацуши, бросаясь к нему и резко запахивая сапфировый шелк обратно, стискивая в руках мягкую ткань сильнее, чем следовало бы. Лицо пылало, щеки бесстыже горели смущенным румянцем, и Накаджима сквозь землю готов был провалиться, лишь бы не чувствовать себя так неловко, как сейчас. "Да что ему за кислота в голову ударила?! Он, что, настолько древний, что это первые признаки старческого маразма проявились только что?!" - в диком стыде воскликнул про себя мальчик, все еще сжимая дрожащими пальцами ткань чужого кимоно. - Ацуши, - спокойный мягкий голос раздался почти над самым ухом, и Ацуши почувствовал, как чужие ладони плавно накрыли собой его собственные, сминая едва ощутимо и с осторожной бережностью. Мальчик невольно распахнул глаза, подняв голову, и тут же наткнулся на в игривом веселье ласковый взгляд Дазая, смотрящего на него с какой-то насмешливой заботливой нежностью, смущению Ацуши явно забавляясь. Лис тепло улыбался, но его рука, скользящими касаниями спускающаяся по телу Накаджимы как-то уже непозволительно низко, ничего хорошего явно не сулила. От щекочущих прикосновений мальчик чуть вздрогнул, приглушенно ахнул, невольно затрепетав, со всей умопомрачительной ясностью ощущая россыпь мелких приятных мурашек, и в внезапном озарении только сейчас вспомнил, что кроме трусов одежды на нем нет совсем. Румянец заалел на щеках с новой силой, Ацуши пугливо дернулся, в проскользнувшем мгновении попытавшись вырваться, но клетка захлопнулась раньше, чем он успел сообразить, что его поймали. Осаму крепко обхватил за талию, плотно прижав к себе, казалось, опутывая хитроумными узлами дрожащее тело, сковывая, полностью подчиняя и легким поцелуем в висок присваивая исключительно себе. - Что ты... делаешь... - запинаясь, пролепетал Накаджима, промелькнув робким страхом в голосе. Ноги подкашивались, от ярого неверия в происходящее хотелось просто сбежать, закрыть глаза, уснуть, сделать все, чтобы дикая абсурдность текущей реальности исчезла, чтобы это оказалось лишь странным сном, чтобы настоящее вернулось в привычное и размеренное... Но... - Хочу сделать тебе приятно, - улыбнулся лис, и Ацуши так четко ощутил его горячее дыхание над своим ухом. - Но я... Не нужно... Не... надо... - трясущимся шепотом пророптал мальчик, чувствуя, как отчего-то сильно кружится голова, как уходит из под ног земля, как теплый голос Осаму вводит будто бы в одуряющий транс, словно лишая разум собственной воли, заставляя подчиняться, беспрекословно слушаться, бесповоротно таять. "Он... что... свои чары на мне использует?.." - в туманной дреме подумал Накаджима. Почему-то от яркой вспышки резкой обиды захотелось плакать. "Я же... Я же совершенно беспомощен перед ним..." - испуганно пронеслось в его мутном сознании. - "Он может делать со мной все, что ему вздумается, а я даже ответить ничем не смогу... Почему... Зачем он так со мной поступает? Разве мы... не друзья?.. Что я... сделал не так..." Здраво мыслить становилось с каждым мгновением труднее, невесомые поцелуи Дазая перерастали в более и более настойчивые, чужие руки сжимали все крепче и откровеннее, бесстыже оглаживая нежное обнаженное тело, а Ацуши сквозь подступающие горькие слезы осознавал, что, увы, дикий кицунэ навсегда останется лишь диким кицунэ. "Почему... Неужели я правда никому не нужен? Зачем ты так поступаешь со мной?" - в немой мольбе плакал он про себя. - "Зачем дал мне мою свободу, зачем показал мне счастье, если никогда и не воспринимал меня всерьез?.. Пожалуйста... Я... Я не хочу... Прекрати..." - Пре... Прек-крати... - сглатывая всхлип, пролепетал мальчик, зажмурившись и все еще из последних сил потухшей надежды пытаясь уверить себя, что все это лишь страшный сон. "Я... делаю что-то не так?" - в нервном трепете подумал Осаму, с нагнетающим ужасом заметив на щеках Ацуши первые крупинки слез. - "Наверное, слишком затянул?.. Не понимаю... Той девушке явно нравилось... Я..." Сладкий запах Накаджимы почему-то казался ему сейчас в разы сильнее, в разы вкуснее и желаннее, чем когда-либо вообще, и ощущение растекающегося по телу опьяняющего возбуждения было для Дазая чем-то совершенно новым, только что открытым, до животного головокружения приятным. Во внезапном порыве до дикости хотелось большего - чего именно, лис и не понимал до конца, но только неконтролируемое желание повалить Ацуши на землю, крепко вжать в мягкую траву, с яростным урчанием наброситься на него, прижимаясь всем телом, плотно касаясь, зализывая, засасывая нежную светлую кожу, упиваясь буйным наслаждением, безграничным господством, звонкими стонами... Желание превратиться в зверя и присвоить себе все свое пульсировало по венам вскипающим кайфом, и как бы Осаму не старался, заглушить зов своих вожделений он никак не мог. Не мог, не смог, не сможет... Было больно. Было очень больно. Крики застревали поперек глотки, вырываясь из легких лишь рваными хрипами, горячие слезы щипали, горько стекая по щекам, Ацуши в немом вое впивался пальцами в холодную землю, выкручивая с корнем пучки хрупкой травы, метался, извивался, с силой дергался, так стараясь выбраться из жуткой пытки. Срывался на сиплый скулеж, чувствуя, что с болью и страхом тело покидают последние силы, последние крупицы надежды на что-то светлое и приятное, понимая, что, кажется, на этот раз пропал безвозвратно. Животная сущность с яростным рычанием вырывалась, господствовала, полностью лишала всего человеческого, в диком грубом желании прося лишь одного - Ацуши, еще, еще, больше, сильнее, чаще. Горели звериным красным отблеском карие глаза, смотревшие раньше с ласковой лукавостью и игривой нежностью, а сейчас лишь железным мерцанием приказывая подчиняться жестокому напору, грязным наваждениям, дикой страсти. Осаму не осознавал - он просто сорвался, резко и жестко, в какой-то момент напрочь лишившись рассудка из-за охмеляющей близости милого теплого мальчика, вожделенного так сильно и яростно, как Дазай даже в самых изощренных чертогах разума представить себе не мог. Он хотел его... слишком долго и рьяно, чтобы отказывать себе сейчас. Мокро, горячо, тесно. Лис с рыком вдалбливался в узкое юное тельце, больно вонзался твердым пульсирующим членом в тугой проход, плотное колечко мышц, к грубому напору совершенно не подготовленных. Осаму не слишком утруждался - в проснувшемся животном разуме он даже не растянул, не дал привыкнуть, всадив резко и крепко. Ему было до греховного экстаза хорошо - горячее тело стискивало до умопомрачения приятно, до сдавленного в упоении скулежа терлась внутри возбужденная плоть, влажно хлюпая мутной смазкой. Так дико, яростно, страстно, задыхаясь от наслаждения, сквозь громкие стоны, сквозь хлещущее сладострастие, через бурную эйфорию!.. Брызнула белесая сперма, взвился последний вскрик, Ацуши с силой выгнулся, запрокинув голову, и в бессознании без сил рухнул, безвольно обмякнув на холодной земле. В себя Дазай пришел не сразу. Мутный дикий взгляд прояснялся постепенно, с разума сползала пелена животной сущности, остывал от рьяного блаженства организм. Осаму помотал головой, сбрасывая с естества остатки зверя, и даже где он находится понял не сразу. Опустил взгляд, с тупым непониманием уставившись на лежащего в беспамятстве Ацуши. И похолодел, чувствуя, как пропустило удар сердце, леденящим ужасом сковывая все его существование. Кровь. Кровь, кровь, кровь. Кровь Ацуши. Липкие капли жуткой расплаты. Алая боль его мальчика, его солнышка, его счастья. "Что я... Как я... Я... Мне так... страшно..." - в кричащей больной ненависти только и подумал он.

***

Острая ломаная боль по всему телу была первым, что Накаджима почувствовал, с трудом придя в себя. Он протяжно простонал, стоило ему только разлепить отяжелевшие веки, из глаз брызнули невольные слезы, отдаваясь во всем нутре отвратительной сковывающей резью, и вместе с измученной горестью в мозг резко врезались стремительные воспоминания недавнего кошмара. Ацуши вздрогнул, будто бы вновь окунувшись в ледяной водопад прошедших часов, и во взгляде его мерцающей вспышкой заблестел самый отчаянный ужас животного испуга. Ноги мелко задрожали, и мальчик инстинктивно с силой сжал их вместе, проталкивая обратно в глотку рвущийся наружу крик. Было очень страшно. "Он... может вернуться в любой момент..." - нервно пронеслось у Накаджимы в голове. Нужно было бежать, и бежать быстро, чтобы дикий лис не догнал и не успел сделать с ним что-нибудь похуже. Хотя, Ацуши даже не мог представить себе, что могло быть хуже грубого изнасилования со стороны всемогущего духа. Послышалось тихое копошение и шелест листвы. Сердце замерло, пропустив удар. "Не успел..." - съежившись, пискнул про себя мальчик. Приближающиеся тихие шаги, мягкое шуршание пушистых хвостов по полу, душащее ощущение полной беззащитности и парализующего страха. Уже совсем близко, уже совсем-совсем, тут, вплотную, рядом, вот сейчас, сейчас, прямо сейчас... Ацуши зажмурился, втянул голову в плечи, рефлекторно приготовившись к очередной вспышке острой боли. Но почувствовал лишь... бережное прикосновение чужой ладони ко лбу, а затем - плавную волну ласкового облегчения по всему телу, нежной магией растекшейся по организму и в блаженной мягкости моментально сдернувшей зудящее мерзкое ощущение с израненной души. Боль ушла, силы вернулись, и Накаджима, в первых движениях так робко и неуверенно, осторожно привстал со своего ложа, в непонимании оглядываясь по сторонам. Вокруг царил окутывающий мрак, и не привыкшие к темноте глаза сразу разглядеть не смогли практически ничего. Сумрак был отчего-то донельзя уютным и убаюкивающим, но мысль о том, что где-то тут совсем рядом стоит страшный лис не давала Ацуши расслабиться даже под сонными чарами бархатного тепла. - Ацуши... - послышался почти над самым ухом тихий голос. Накаджима едва не подпрыгнул на месте, резко отпрянул, тут же упершись спиной в какую-то стену, и с силой вжался в твердую поверхность, так желая, чтобы это все оказалось лишь одним сплошным сном. - Н-не приближайся ко мне!.. - дрожащим хрипом вскрикнул он, сам понимая, как несчастно и жалко звучит его испуганный писк. Что он мог сделать против могущественного кицунэ?.. - П-пожалуйста, прости меня!.. - взволнованно и отчаянно послышалось в ответ. - Я... Мне очень жаль, Ацуши, пожалуйста! Прощения... пускай и не заслуживаю, но, умоляю, хотя бы дай мне позаботиться о тебе сейчас!.. Мозг постепенно привыкал к полумраку, и уже почти со всей четкостью Накаджима мог различить очертания Дазая, и впрямь сидевшего к нему почти вплотную. В сияющем взгляде карих глаз плескалось лишь чувство бесконечной вины, смешиваясь с яростной ненавистью к себе, и такие четкие образы ярких эмоций в ранее непроницаемом запертом взоре невольно заставили мальчика смутно поверить в искренность рьяных слов. Почувствовав, что Ацуши немного успокоился, Осаму напряженно сглотнул вставший поперек глотки ком, и, с секунду замешкавшись, стремительно засуетился. - Вот, выпей, - чуть подрагивающими руками протянул он мальчику деревянную чашу. - Это просто теплое молоко, не бойся, - поспешно заверил лис, заметив искорки недоверия в разноцветных глазах. Накаджима с подозрением покосился на него, на протянутую чашу, чуть помедлил, но потом все же аккуратно принял предложенное, крепко обхватив тару пальцами. Напиток и правда оказался молоком, вкусным и чуть даже горячим. Но нисколько не обжигающим, а лишь приятно обволакивающим изнутри какой-то волшебной теплой нежностью, приятной сладостью и как будто бы ароматом лесного меда. Ацуши пил, закрыв глаза, а Дазай с трепетом наблюдал за ним, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как на щеках неярко заалел легкий румянец. Осязание непростительной вины разрывало измученное нутро, драло на части, в клочья теребя испорченную душу, но так контрастно на фоне черного греха грело сердце ощущение скулящей бережности, порхающей яркой любви и тягучего желания исправить все, вернуть к истокам, покорно склониться в добровольном зове счастливого подчинения. - Пожалуйста, прости меня... - чувствуя, как стекают по щекам горячие слезы, проскулил лис, прижав к голове уши и робко ластясь, с дрожащим волнением так боясь того, что его оттолкнут. Но его не оттолкнули. - Прости, прости, я... я люблю тебя. - сам не понимая отчего, в пугливой радости улыбнулся Осаму, плотно уткнувшись носом Ацуши в плечо, сквозь частые крупные слезы так светло думая о том, почему же и как же он счастлив сейчас. А в ответ почувствовал мягкое прикосновение маленькой ладони к своим волосам. - Пушистые...

***

Мысль о том, что Накаджима обычный человек, поселилась в голове Дазая как-то совершенно незаметно, но навязчивым зудом не давала покоя вот уже несколько дней подряд. Осаму вдруг стало очень страшно оттого, что уже совсем скоро по меркам необъятной жизни кицунэ Ацуши должен будет умереть. Люди - существа очень недолговечные, и теперь опасность подобного ужаса преследовала лиса постоянно, липким холодом пробивая до сплетения души при одном только взгляде на улыбающегося радостного мальчика. "Неужели эта улыбка... совсем скоро погаснет?" - в панике думал Осаму. - "Неужели он правда... правда умрет? Исчезнет? Никогда больше не вернется ко мне?!.." - Я не хочу, чтобы ты умирал, - взволнованно пробурчал лис, стискивая Ацуши в своих объятиях. - Мне всего восемнадцать, я еще нескоро на тот свет отправлюсь, - засмеялся в ответ мальчик, ободряюще погладив Осаму по спине. - А мне больше двух тысяч, и, скажи пожалуйста, много ли для меня стоят восемьдесят лет человеческой жизни? - А, так вот, чего ты боишься, - Накаджима мягко вздохнул. - Ну, этого я исправить, к сожалению, не могу. А вот ты, может, и можешь. - Что? - Дазай поднял на него непонимающий взгляд. - Ну, не знаю... - пожал плечами мальчик. - Ты же у нас вроде как могущественный кицунэ. Разве нет какого-нибудь заклинания, там, магии, которая продлевала бы человеку жизнь и молодость? Осаму задумался. - Пожалуй, есть, - отозвался он. - Но не без побочных эффектов. - Что за побочные эффекты? - Ты должен будешь стать моей женушкой, - лукаво улыбнулся Дазай, взглянув на мальчика с игривым весельем во взгляде. - Ты... сейчас это серьезно? - моментально вспыхнул Ацуши, залившись смущенным румянцем. Лис ничего не сказал, лишь молча поцеловал его в щеку, с бережной любовью крепко прижав к себе. И кто же скажет нам, что ответил своему лису его маленький мальчик?.. Но вот только отголоски звонкого смеха эхом серебряных колокольчиков в тех горах услышать можно и до сих пор. В счастливом умиротворении радостно носится молодой ветер по просторам бескрайних полей, упоительной мелодией переливаются сквозь бархатистые волны мягкой травы яркие звезды цветков, ликует возрождающееся солнце, и в полной гармонии непоколебимого счастья живут среди душистых холмов две тесно сплетенные судьбой светлые души... Древний дух и его невеста.