...

      Тьма мягко струилась вокруг тела, обволакивая непроницаемой для взора завесой. Укутывала, подобно туману, густому, беспроглядному, почти осязаемому. Смягчала, скрадывала и без того бесшумные шаги. В темноте Гейл всегда чувствовал себя как рыба в воде. Темнота была его другом, укрывая от непрошенных взглядов, позволяя подкрасться к жертве как можно ближе, после чего нанести решающий удар.       Правда, конкретно к этому человеку можно было подходить без особой скрытности, не таясь. Ибо он спал крепко, погрузившись в пучину сна, не ожидая подвоха, не реагируя ни на что вокруг. Заглушая своим громогласным храпом любой шум, который мог создать приближающийся наёмник.       Но инстинкты, благодаря которым фалирец до сих пор оставался живым, побеждали. Привычка всегда и везде оставаться незаметным срабатывала каждый раз, когда Гейл передвигался по дому. Пусть даже, как в этом случае, хорошо изученному. Вплоть до каждого поворота, мельчайшего изгиба длинного коридора второго этажа. Бетельгейзе мог с закрытыми глазами пройти вдоль и поперёк здания, не боясь оступиться, сверзнуться с лестницы или налететь на какой-нибудь стеллаж, уставленный многочисленными книгами и наглядными пособиями.       И тем не менее, наёмник ступал осторожно, мягко и бесшумно. Словно охотник, всё ближе и ближе подбирающийся к своей жертве. Будто хищник, чья добыча сейчас беспечно отвернулась от опасности, пребывая в каком-то своём радужном мире. Всё ближе и ближе, пока пальцы не коснулись прохладной металлической ручки и, мягко нажав на неё, тихо отворили дверь.       Как и предполагал Гейл, лекарь пребывал в ночном забытье, сотрясая воздух своим раскатистым храпом. Собственно, по этой причине фалирец и предпочитал спать один. Из-за шума. Ему, опасающемуся за свою жизнь, оберегающему эту продажную сучку, так и норовящую выскользнуть из рук, приходилось постоянно быть начеку. Охранять её днём, и даже во сне ночью. Ждущему подвоха всегда и ото всех, наёмнику трудно было расслабиться и сомкнуть глаза рядом с кем бы то ни было, кроме своего питомца: изумительной вредности характера кота, самозабвенно преданному только одному человеку – своему хозяину. Лишь с этим вибрирующим на низких частотах пушистым комком сон мужчины становился глубоким и спокойным. Ибо Геммор постоянно был начеку и мог вовремя предупредить о надвигающей угрозе.       С Максом же дело обстояло совершенно иначе. Думанец погружался в сон самозабвенно, фактически проваливался в него, утомлённый дневными хлопотами, находя в объятиях ночного отдыха утешение от дел насущных. А потому спал крепко, заглушая возможную, вероятную опасность своим глубоким дыханием. Гейл же, промучившись какое-то время в безнадёжной попытке вслушаться в окружающие звуки, уходил в свою комнату. Где мог окунуться в блаженную тишину.       Сегодня вечером фалирец удалился к себе, по причине серьёзной ссоры не желая ни минуты оставаться рядом. Но промучившись без сна бОльшую часть ночи, добровольно вернулся к тому, от кого вечером скрылся за дубовым полотном двери, припечатавшим косяк с такой силой, что на первом этаже осыпалась штукатурка. Поводом для ссоры, как это ни банально, явилась жгучая ревность. Именно она и была тем первым тревожным звоночком, после которого стоило покинуть и аптеку, и Бернез, и бывшего графа Дэ’Виридена, отныне известного для всех под именем Реймонда-Малкольма. Ибо до встречи с думанцем Гейл никогда и никого не ревновал. Все его знакомства протекали быстро, не оставляя в сердце какого-либо намёка на чувства или желания продлить отношения. Интрижки, единственной целью которых было лишь утоление похоти и вожделения, что периодически терзали плоть. Попользоваться и, забыв, отбросить. Перейти к следующему.       Более-менее долго наёмник встречался лишь с одним человеком, впоследствии сбежавшим с его деньгами и подставившим Гейла перед главарём местной банды. Наёмник не прощал предательств. И долгов в свою сторону не любил. В чём бедняга Барри убедился через несколько лет, навсегда сомкнув веки в одной из таверн гостеприимного Бернеза. С особым трепетом и удовольствием свернув обидчику шею, фалирец забрал долг и растворился во тьме безлюдного переулка.       Однако после некоторого времени, проведённого вместе с аптекарем, Гейл не прислушался к новому чувству, закравшемуся в сердце и поселившемуся там наравне с извечной ненавистью. Не придал значения. Остался. За что и поплатился. Поскольку вслед за ревностью, одолевавшей всё сильнее и сильнее, пришло желание открыться. Фалирец устал раз за разом ловить за спиной отзвук уверенных шагов, внутренне вздрагивая, когда руки любовника прикасались к нему. Устал пребывать в постоянном напряжении рядом с человеком, который дарил столько нежности, ластясь, обнимал, доверчиво прижимаясь своим большим и сильным телом, таким горячим, таким желанным… Его прикосновения, невыносимо приятные, рождали в душе смуту. Хотелось большего, Гейл жаждал наслаждения. Но вместо этого внутри всё сводило от тревоги, на смену которой приходила холодная отстранённость.       И он открылся. С совершенно неведомым ранее отчаянием поведал свой маленький и вместе с тем огромный секрет. Покорно подставляя голову под удар, ожидая, что любовник непременно воспользуется его слабостью и отомстит за причинённое ранее унижение. Но Макс не ударил. Даже не попытался. Лишь в глазах мелькнул страх, которого там отродясь не было, а после тёмные омуты заволокло болью. От того, что его любимый даже на секунду допустил подобный исход. Вопреки всему Гейлу не стало стыдно, но он ощутил неимоверное облегчение. Всё ещё пребывая в злосчастных кандалах, наёмник коснулся недостижимой ранее свободы в тот самый миг, когда думанец, поцеловав браслет, пообещал не причинять боли.       Всё это пронеслось в голове, пока Гейл, замерев и почти не дыша, стоял возле широкой кровати, наблюдая, как поднимается и опускается грудь спящего. Отодвинув штору, запустив в комнату как можно больше света, исходящего от ночного города, мужчина наслаждался видом обнажённости и доступности своего любовника. Витиеватая татуировка струилась по телу лекаря, агрессивно чернея в рассеянной полутьме, призывно маня прикоснуться к ней, ощутить тепло, струящуюся по венам жизнь. Спящий Макс. Его слабость, в которой фалирец никогда не сознается. Даже самому себе.       Это тело он любит, наслаждается каждым изгибом, каждой впадинкой. Рельефная грудь, крепкая спина, сильные руки, стройные ноги… Сводят с ума. Рождают желание столь сильное и жгучее, какого раньше он никогда и ни к кому не испытывал. К этому телу он нещадно ревнует. Но только ли к телу? Гейл не раз задавался вопросом – смог бы он отдать всё ради человека, обладающего телом Макса, но Максом не являющимся. Сотри его любовнику память, надели другим характером, и был бы фалирец готов пожертвовать собой, как мог это сделать хоть сейчас?       Задорный, вызывающий взгляд тёмных чарующих глаз. Открытая, наглая, хамоватая и вместе с тем призывная улыбка. Безрассудная, неоправданная удаль, безбашенность и полное отсутствие страха перед смертью. Той самой, которую Гейл ненавидел всей душой, но раз за разом, задабривая, приносил ей новые жертвы.       В этом и был весь Макс. Его граф, променявший имя и титул на свободу и возможность жить без условностей, как ему нравится, а не по чьей-либо указке. Забери всё это, оставь лишь тело и… И вскоре жгучая страсть сойдёт на нет. Ибо Гейл уже знал, что ему будет не хватать горячности Макса, его едких шуток, раздражающих и частенько выводящих из себя. Даже их стычек по части пьянства думанца, и то будет не хватать. Когда злость от его выходок захлёстывала с головой, рождая желание прибить этого наглеца. Но рука поднималась лишь для того, чтобы как следует отметелить, расквасить нос или изукрасить лицо.       Будет не хватать жарких ночей, податливости любовника и его смирения. Партнёр по жизни не был пассивом, но разрешал фалирцу главенствовать в постели. Бывало, взбрыкивал, и в такие моменты Гейлу особенно хотелось силой взять своевольного лекаря. Но он, сцепив зубы и кипя от злобы и разочарования, уходил к себе. Потому как знал, что никто, кроме Макса, не доставит ему столько наслаждения, несказанного удовольствия. Никто не станет дарить себя столь самозабвенно. Ни в ком не найдёт он такой нежности и ласки, помноженных на преданность и желание отдать всего себя.       В этом весь Макс, его Макс.       Невыносимый, шумный, напористый, язвительный Макс, в самой глубине тёмных глазах которого периодически вспыхивали алые искорки. Этот человек заполнял собой всё пространство, он был везде и всюду. Но резко менялся, стоило только заняться важным делом. В этот миг думанец пропадал, и весь мир для него схлопывался до размеров собственного кабинета или первого этажа, где находилась аптека и операционная с лазаретом. В такие моменты лекарь был собран, серьёзен, и не поддавался на шутливые провокации, устраиваемые Гейлом. Но когда заканчивал работать, вновь становился самим собой, бесячим и вездесущим Максом.       И Бетельгейзе сдался. Как сдавался уже неоднократно. Скользнул в постель, примостился рядом, стараясь не потревожить, не сбить крепкий сон. Даже сейчас он не желал быть обнаруженным. От обиды не осталось и следа. Бессонница изжила её. Но вот гордость… От гордости никуда не деться. Даже жар тела любимого не в силах растопить пресловутую гордость. Её лишь можно спрятать на время. Те пару часов, что остались до рассвета, которые можно провести рядом, наблюдая за спящим, наслаждаясь его умиротворённым лицом, не имея сил сдержать улыбки от нахлынувших чувств. Утром он уйдёт, вернётся в свою комнату, ну а пока солнце не окрасило горизонт в нежно-розовый, Гейл будет рядом.       - Ты самое величайшее в моей жизни недоразумение, Макс. – Мягко, осторожно, крадучись, прикоснулся губами к шее. Скользнул пальцами по растрёпанным прядям, отодвинул их в сторону, поцеловал ухо. Потёрся кончиком носа о щетину. И выдохнул. – Но без тебя будет безумно скучно.