Ночь и Ким Сокджин

Намджун не спит. Намджун в раздумьях. Сегодня они с Джином накатили, и накатили нехило, судя по сонному лицу напротив. Но Намджуну не спится. Его редко посещают серьезные мысли. Намджун вообще несерьезный касаемо всего, что не связано с личной жизнью. Намджун легкий, Намджун веселый. Намджун не принимает ничего всерьез. Но чертов Джин, чертов Ким Сокджин бросил этим вечером всего лишь одну фразу: «а помнишь Чимина». И все пошло не так. Все поломалось. Чимина он не видел года два. Да и с чего его видеть, если их дороги пошли разными путями. Намджун ударился в андеграунд, Чимин – в танцы, и черт его знает, где он и что с ним. Намджун совсем не хочет вспоминать теплые маленькие ладони, и пухлые мягкие губы вспоминать не хочет. Не хочет помнить чуть писклявый, но такой приятный слуху голос, не хочет вспоминать жалостливое «Джун» с чужих уст. Не хочет вспоминать теплые объятья утром, не хочет вспоминать легкий смех, когда Намджун снова что-нибудь уронил. Не хочет вспоминать ничего, из того, что было два года назад. А гадкий Ким Сокджин никак не может уснуть, и сквозь пьяную дрёму все повторяет: « вы тогда были такими милыми, аж сдохнуть хотелось». А Намджуну и хотелось. От нежности. От щемящей нежности, что заставляла теплое тело сжимать в приступах отчаяния. От невероятной легкости, что заставляла разум уплывать далеко, когда видел эту полную искренности улыбку Чимина. Чимин. Само имя вызывало бурю эмоций когда-то. Когда-то. А чертов Ким Сокджин с дивана стонет: «вы были такой красивой парой». Были. Намджун насмотреться не мог на Чимина. Каждое движение, каждый вздох его ловил, восхищался. Чимин представлялся ему божеством – чем-то нереальным, тем, что трогать нельзя ни в коем случае и никогда. Но касался, боясь кары богов. Рискуя, но клянясь, что отплатит в случае чего. А Ким Сокджин бурчит: «жаль, что вы не вместе». Намджуну очень жаль. Очень. Он сотню раз в голове перемотал их расставание, и все причину найти не может. Кто кого бросил? Как вышло, что это божество из рук его ускользнуло? Никто ему на вопрос не ответит. Сегодня был Чимин в его руках, теплый, пахнущий чем-то цветочным и в то же время свежим, ластился, словно котенок. А сегодня его нет. Как это произошло? Ким Сокджин бормочет: « это ты виноват». Виноват. Намджуну и спорить не хочется. Виноват в том, что вовремя не понял, что птицу в клетке держать нереально: все равно найдет выход и упорхнет. Что бесполезно держать в руках то, что тебе не принадлежит. А Чимин никогда не принадлежал. Только разрешал на время подумать, будто его, Намджуна, собственность. На мгновения. На минуты. Какими сладкими были эти минуты. И лживыми. А Ким Сокджин все не унимается: «Чимин был бы твоим, дай ты ему волю». Намджун хотел дать волю. Но не мог. Не мог, когда послушное тело в руках извивалось. Не мог, когда чужие губы мочки касались и шептали : будь со мной. Не мог, когда руки судорожно в объятьях сжимали и словно говорили «не отпускай». Не мог, когда стоны по всей спальне разносились и грозили неминуемыми проблемами с соседями. Просто не мог. А Ким Сокджин привстает на локте и пьяными глазами сверкает: «сам свое счастье не уберег». Не уберег. Не смог. А как можно, если один взгляд карих глаз выбора лишает? Как можно, если переливчатый голос разум отнимает и заставляет думать, что так будет всегда? Не смог. Сам виноват. Намджун с кресла встает и пальцем в лоб Джину тычет. Спи, говорит. Джин не сопротивляется, валится обратно на диван и обнимает подушку. Сопит тут же во сне. А Намджун телефон берет, в ладони сжимает и выходит на балкон. Огни города душу поджигают, обещают хороший конец. Где-то там Чимин: живет и дышит, прекрасно обходится без Намджуна. Где-то там Чимин жизни радуется, улыбается кому-то и чужие руки в ладонях согревает. Когда-то он сердце Намджуново в ладони свои взял и согрел, когда-то он сделал его живым. Теперь Намджун и здесь и не здесь. Теперь он вроде бы и жив: пишет песни, на площадках разных выступает и на будущее надеется. Надеется, но что в будущем есть без Чимина? А Чимин, кажется, живет счастливо. Намджун иногда удержаться не может и через общих знакомых о нем крупицы собирает. Как Чимин в танцах все-таки добился успеха. Как в компанию какую-то пошел трейни. Как среди других свое место завоевал. Как вроде бы счастлив. И как больно знать, что он счастлив без его, Намджуна, заботы и тепла. А ведь когда-то было по-другому. Когда-то Чимин с тренировки своей приходил и в руки Намджуна падал. Говорил : я так устал, согрей меня. И Намджун грел. И отдавал. И принимал в ответ. Когда-то и Намджун голос срывал и простужено сипел на ухо Чимина: не отпускай, иначе не смогу. И Чимин не отпускал. Держал его в своих объятьях и не уходил. Не уходил никогда, до последнего. Но ушел. Потому что Намджун дурак. Потому что Намджун это начал. Сказал: ты весь в танцах, для меня тебя нет. Хоть и неправда была. Но сказал. Чимин поверил. И выбрал. Не в пользу Намджуна. Увы. Ушел. Исчез. Ускользнул, оставив Намджуна в холодной квартире и со сквозняком ледяным внутри. А Намджун и не искал, не пытался вернуть. Не верил, что сможет. И к черту. Наверное. Намджун затягивается очередной сигаретой и телефон в руке сжимает. Прошло два года. Все прошло. А экран загорается тускло, батарея почти села. А на экране сообщение с удаленного номера: « впусти меня снова, пожалуйста. Я скучал». И тлеющая сигарета срывается с высоты этажей. Намджун мечтал и ждал. Может, не напрасно.