Свитки из сожженной библиотеки

Дым стремится выше и выше. Полыхает костер, как знамя. В нем сегодня сгорает солнце. Быть и мне закатным лучом. Я смотрю в эти злые лица. Я смотрю в это злое пламя. Нам осталось совсем немного, но мы знали, на что идем. Мне не справиться с тем недугом, что никто исцелить не в силах. Он, пожалуй, страшнее смерти. Он зовется людской молвой. Но собою могу укрыть я тех, оставшихся на могилах, Не сказав напоследок громко: «Те, кто любят меня, — за мной!» Мне светило из алых нитей, как клеймо, легло на одежды, Но угасшего рода память я давно уже предала. Я давно уже перестала быть из тех, кого чтили прежде, Кого принято ненавидеть. А сегодня — сгорю дотла. Не за то, что кичилась властью, не за кровь на моих ладонях, Не за слезы детей и женщин или прерванный род мужчин. Мне хотелось бы жить и дальше, думать, что нас никто не вспомнит, Но несутся слова проклятий, и огонь, как по швам, трещит. Я жалеть ни о чем не стану. Такова, видно, воля неба, Только я ее своей волей столь заносчиво нарекла. Моя жизнь — меньше капли в море, развлечение на потребу Разъяренной толпе, что жаждет сжечь того, кто не делал зла. Мое имя — предлог для мести, но судьбу своего народа Отстоять я еще пытаюсь, раз с повинной пришла к костру. Но я сделала этот выбор не кому-то из них в угоду, И готова проститься с братом, как и он — потерять сестру. Пусть наш пепел щитом бесплотным унесется по ветру к душам, Что пока не покинут плоти. В этот день я паду за них. Мне бы только еще раз смех или звонкую трель послушать. Мне бы только сдержать последний, полный боли и скорби, крик. Я погибла намного раньше, только сердце, как прежде, билось, Согревало тепло дыханья, слезы капали — за двоих. Я б и дальше могла скрываться, но зачем мне такая милость, Если б смех на сыром кургане навсегда и для всех затих? Пламя трется котом об ноги, поднимается, обнимая, Ослепляет упавшим солнцем — и огонь мне почти родной. Все кончается. Боль уходит. И на черных губах сгорает Обреченно: «Прости. Спасибо. И прошу, не иди за мной».