Вседозволенность

      — Вадюш, ты представляешь, просто послал меня. Когда мой милый ангелочек успел стать таким уродом, когда я его упустила настолько? У меня сердце кровью обливается, когда я вижу его таким. Грубым и чёрствым! Моего маленького кудрявого мальчика…       Вадим полчаса к ряду стоял у поста доброй тучной женщины, которая в их общаге была комендой. Ноги порядком затекли без движения, но деться было просто некуда. На плите в обшарпанной общажной кухне кипел чайник, разнося свист по всему зданию. Мама по ту сторону телефонной линии каждые пять минут заходилась в очередной маленькой истерике, повторяя один и тот же, будто заученный монолог. Инициатором этого праздника жизни был, разумеется, Глеб. Только из-за него мать могла достать Вадима даже из могилы поздно вечером. Даже в другом городе.       Глеб уже давно ушел в себя с головой. Когда Вадим оставлял двенадцатилетнего мальчишку одного в их комнате на достаточно долгий учебный год впервые, его провожали заплаканные детские глаза. Худые ручонки стискивали его в объятиях, не желая отпускать любимого старшего брата. Когда Вадим вернулся летом, его встречал уже маленький прогнивший циник, таскающий без спроса сигареты и тщательно спрятанные бутылки пива, разговаривающий на матерном русском с чудовищным совершенством.       С каждым годом маленький Глебушка становился все более отдаленным и чужим. Он больше не залезал к брату под бок по ночам, когда снились кошмары, не давал читать свои стихи. Вадим с теплотой вспоминал те года, в которых они с Глебом до утра могли обсуждать книги, музыку. Когда могли вместе убежать на речку, встречать рассвет.        — Мой маленький мальчик, он не мог сделать это просто так, наверняка у него что-то случилось! — Мама отчаянно пыталась реабилитировать сына хотя бы в собственных глазах, пыталась убедить себя, что он все ещё самый лучший.       Первые пятнадцать минут Вадим честно старался узнать, что же такое страшное произошло. Потом эту затею оставил, но мать решила сжалиться над ним.       «Маленький мальчик» приполз домой за полночь, проспиртованный на сквозь, прямо вместе с одеждой. На лбу красовалась, по словам матери, гигантского размера ссадина. Суетливая и дотошная женщина решила, что этой ссадине просто необходим кусочек пластыря. За первую же попытку хотя бы коснуться боевого ранения она была просто и лаконично послана нахер, что и разбило материнское сердце.       Коменда, более чем прекрасно слышавшая весь рассказ, недовольно охала, причитая про ужасных нынешних подростков. Чайник продолжал свистеть. Вадиму очень хотелось сбежать из этого балагана к уже родной компании местных тараканов в комнате.       — Мам, с ним все наверняка хорошо. Мы просто избаловали его. Я более чем уверен, что он проспится и ему будет очень стыдно за свой поступок.

***

      — Вадюша, он ударил меня, — Голос женщины дрожал, но она не плакала, — Ударил меня, свою мать. Я воспитывала его, хвалила за каждое достижение, даже ни разу не порола. Я давала ему все, что могла позволить. И вот она, благодарность. Почему ты вырос нормальным человеком, а этот каким-то ублюдком? — Она закричала, было слышно, как она со всей своей силы ударила по столу кулаком. Она была пьяна.       Вадим стоял все у той же коменды, все тот же чайник опять мерзко посвистывал на плите. С прошлой попойки Глеба прошло меньше недели. Но в этот раз он не просто напился, он посмел замахнуться на нее, посмел ее ударить. Теперь у женщины был синяк под глазом, подаренный собственным сыном. Внутри Вадима все сгорало от ярости, он готов был разорвать Глеба на мельчайшие кусочки за этот поступок. Он позволял себе напиваться, позволял материться, но никогда не делал этого при матери. И уж тем более никогда не поднимал на нее руку. А этот сученок решил, что ему все можно. Можно вытащить у матери из кошелька последние деньги, можно напиться при ней, можно курить, выдыхая дым в ее заплаканное лицо, можно послать ее нахуй, рассказывая, как он ее ненавидит.       Слушать мамины рассказы о том, что учудил братец, было мерзко до одури, поэтому Вадим решил пресекать вседозволенность Глеба пока это ещё можно было попытаться сделать. Хотелось поговорить с братом, смотря в его бессовестные глаза, хотелось успокоить мать. Вадим уговорил сам себя проебать недельку занятий, собрал вещи и поехал в родной городишко.

***

      Уже четыре года, каждый раз возвращаясь сюда из Свердловска, Вадим не переставал удивляться тому, насколько серый и отталкивающий на самом деле Асбест. Пятиэтажки, однообразные и грязные, возвышаются над городом как огромные бетонные склепы, мелкие и перекосившиеся деревянные домики, служащие пристанищем для одиноких и никому не нужных стариков, осыпаются трухой. Маленькие желтоватые двухэтажки, краска на которых выцвела и облупилась, а некогда красивые фасады осыпались, потеряли былую горделивость и красоту. Вадим закурил, выдыхая мутный перламутровый дым в морозный воздух. Путь к дому лежал через маленький парк, в котором росли худые болезненные березы. Сочащаяся из всех щелей грязь облепила начищенные ботинки почти целиком, но Вадим продолжал брезгливо морщиться около каждой лужи.       У родной пятиэтажки торчали местные гопники, потягивая дешёвое пиво и матерясь на всю улицу. Одним из них был его бывший одноклассник. Мерзко даже думать о том, что Глеб ошивается с подобными ублюдками, да и сам стал подобной мразью, тупым животным, живущим ради бутылки и пачки сигарет. Без надежды на будущее.       — Вадим Рудольфович, а Глеб выйдет гулять? — гопники мерзко заржали, давясь пивом. Глеб уже успел им рассказать о том, кому жалуется мать. Удивительно.       Вадим сплюнул им под ноги, проходя мимо этих отбросов общества. С ними не хотелось даже общаться.       Он совсем не удивился, заметив выбитые подъездные окна и надписи на стенах, рассказывающие много интересного о младшем брате. Этому дураку удалось отличиться даже среди местной шпаны. Пацанов редко называли шлюхами. Вадиму впервые за всю жизнь не хотелось начистить обидчикам Глеба морды — братец сам виноват.       Дверь открылась, стоило Вадиму позвонить в звонок. Заплаканная мать кинулась сыну на шею, целуя его в выбритые румяные щеки. Он улыбнулся ей, обнимая в ответ. Ее, осунувшуюся, с впалыми щеками и потухшими глазами, хотелось оберегать.       В прихожую вылетел Глеб, мигом стягивая с вешалки куртку и пробегая мимо, задев Вадима плечом. Такой взрослый мальчик и такие детские задирки.       — Каждый день так: соберется под вечер и уйдет. Напьется, придет под утро и хорошо, если просто спать ляжет. Иногда в школу ходит.       — Почему ты его отпускаешь?       — А что я могу сделать? — женщина ушла на кухню, ставить чайник, — Я попыталась его не отпускать, и последствие моего поступка до сих пор не сошло.       Вадим достал из рюкзака коробку хороших конфет, припасенных ещё со Свердловска, немного пирожных. Их он вез Глебу, но этого мелкий гаденыш не заслужил. Мама быстро навела крепкий черный чай и села перед сыном, рассматривая его.       — Когда ты приезжаешь, он вроде как вести себя нормально начинает, с теми уродами не шатается. А стоит тебе сесть в автобус и уехать, он снова идёт к ним. Обычно. Переживаю я за дурака, как бы не наворотил чего. Я то все вытерплю. Вот если ментам попадется, то конец, отгуляется наш Глебушка.       — Зато может научится чему. А то жизнь научит.       Вадим допил чай и ушел в комнату, оставив маму собираться на смену в одиночестве.

***

      В комнате мало что изменилось: прибавилось пустых бутылок, книги лежали не только на полке, но и аккуратными стопками стояли на полу, на столе валялись скомканные листы со стихами. Вадим из любопытства развернул один — стихотворение о любви. Спрятал в карман. Кровать у стены, на которой раньше спал Глеб, была неосторожно заправлена, а вот кровать Вадима была растрёпана. Глеб перебрался ближе к свету.       Вадим пофигистично сел на свою кровать, достал конспекты и принялся читать имеющиеся записи. Потом взялся за первую попавшуюся книжку.       Глеб явился за полночь, опять пьяный, глаза шальные, мокрый насквозь. В темноте лег сразу на привычную для себя кровать, но на деле лег на Вадима, тут же свалившись на пол и звучно выматерившись.       — Я тебе сейчас рот с мылом вымою.       — Нахуй иди. С хера ли ты вообще сюда лег, пидорас. Съеби, — Глеб встал, тыкая брату в бедро носком поношенных ботинок, — Съеби, я сказал!       Глеб замахнулся и ударил брата по щеке. Вадим громко засопел, выравнивая дыхание. В темноте постарался максимально тихо расстегнуть пряжку ремня и достать кожаную ленту из шлевок. Мать не порола — выпорет брат.       Вадим резко подорвался и зашёл пьяному Глебу за спину, рывком прижимая того к захламленному столу.       — Ну давай! Ударь меня, ну же! Ты не сможешь это сделать, слабак! — Глеб рассмеялся ему в лицо, — Я же любимый младший братик, меня нельзя бить!       — Мне можно все, любимый младший братик.       Вадим перевернул Глеба, ткнул лицом в стол, на ощупь расстегнул маленькую пуговичку на джинсах брата, стянул их вместе с бельем.       Глеб запаниковал. Завозился, пытался пнуть Вадима по колену, укусить за руку, вырваться. Старался сползти вниз. Вадим сложил ремень вдвое, резко растянув показательно прищелкнул. Легко шлепнул Глеба по ягодице, стараясь не причинить боль, а просто напугать. Младший взвизгнул.       — Ну что, Глебушка, будешь ещё маму обижать? Посылать ее или меня? Огрызаться?       Вадим прижал брата за поясницу, замахиваясь и слабо ударяя. Он знал, что бил слишком легко, но Глеб все равно вскрикнул. Больше от обиды, чем от боли. Вадим замахнулся ещё раз, сильнее.       — Нет. Прекрати, — Вадим видел, как Глеб закрыл лицо руками, — Я пальцем ее не трону больше.       — Ты слишком быстро сдался, — Вадим ослабил хватку на спине брата, — Не думаю, что ты действительно понял хоть что-то.       Вадим начал бить сильнее. Удары становились более избирательными, частыми, продуманными. Вадим находил садистское спокойствие и удовлетворение в этом: в скулеже Глеба, в ударах. Мстил за мать, за вечера, проведенные у телефонной трубки в попытках ее успокоить. Он и не заметил, как брат вместо криков и мата начал тихо и болезненно постанывать. Вадим не думал, что настолько перестарался. Включил настольную лампу, грязный свет которой падал аккурат на поясницу и задницу Глеба.       Кожа раскраснелась сильно, но не было даже единой ссадинки. Вадим не мог понять, почему брат столь отчаянно и громко стонал. Причина такого странного поведения, как заметил Вадим, крылась чуть ниже.       У Глеба встал. Встал от того, что его выпорол собственный старший брат. Вадим смотрел на обнаженную задницу перед собой и думал, что он может сейчас сделать. Он не видел ничего страшного в том, что Глебу нравилась боль — встречал заскоки экзотичнее — не возводил в ряд проблем то, что он сам мужчина. Проблемой было кровное родство. Знать, что тебя бьёт брат, но все равно получать от этого удовольствие. Знать, что перед тобой лежит младший брат, и все равно почувствовать желание. Вадим аккуратно прикоснулся к воспалённой коже, смял в руке тощую ягодицу.       — Не трожь меня, ублюдок, — Голос Глеба был тихим и злобным. Он, как маленький волчонок, хотел огрызаться и отстаивать свою несуществующую честь. Вадим шлепнул его ладонью.       Впрочем, родство не столь категорично — они же как-то поцеловались на спор. Гром с небес не грянул, от отвращения не вырвало. Им же не детей вместе делать. Да и к тому же бёдра у Глеба красивые, немного округлые, аппетитные. А мальчики по пьяни у Вадима и не такие были.       Вадим аккуратно обернул ремень вокруг шеи Глеба, вставил конец в пряжку и несильно затянул. Младшему в панике подумалось, что за огреху организма его сейчас задушат на месте. Вадим же ушел в ванную и взял мамин детский крем. Вернулся к брату, открутил крышечку и вдохнул едкий запах отдушки.       Глеб дернулся, желая натянуть на себя хотя бы белье, и Вадим тут же потянул за конец ремня. Придушив, поволок Глеба за собой к постели. Тот шел, путаясь в штанах, висящих на тонких щиколотках, но сопротивляться перестал. Сам лег на разворошенную кровать, послушно избавился от одежды и раздвинул ноги.       Глеб стыдливо отводил глаза и закусывал губы, пока Вадим абсолютно бессовестно разглядывал тело перед собой: красивое и худое, не так давно окончательно сформировавшееся в мужское. На запястьях и предплечьях пестрели тонкие полосы шрамов, выделялись яркие круги от затушенных об кожу сигарет. Было неприятно на это смотреть. Выступали ребра, сильно выделялись ключицы. Вадим устроился меж разведенных ног, оставляя засос именно на ключице. Хотелось, чтобы братец не слишком быстро забыл, кто хозяин в этом доме. Аккуратное соприкосновение губ, почти не пошлое. Будто не они сейчас были почти целиком обнажены, готовясь стать одним целым хоть на миг.       Крем отвратительно вонял и был чудовищно жирным, но лучшего просто не было. Не было и терпения. Вадим не боялся сделать Глебу больно — того это завело бы только сильнее — но подготовка была нужна. Два пальца, смазанные кремом, вошли в узкое тело тяжело и неохотно, но сжиматься и выталкивать их из себя Глеб не пытался. Вадим мог четко провести грань между тем, как брат реагировал на чувство заполненности и движений пальцев внутри себя и его реакцией после достаточной подготовки. Глеб стонал, царапал Вадиму руки и спину, сам подставлялся под поцелуи и новые прикосновения, пытался сам лишний раз укусить.       Глеб был хорошо подготовлен и абсолютно расслаблен, и Вадим с лёгкостью вошёл в него. Он двигался грубо и быстро, проникая глубоко. Стискивал до синяков талию, кусал шею и плечи. Не видел смысла беречь человека, который не бережет сам себя. Глеб вел себя тихо, зная о ненадежности стен вокруг, а Вадиму нравилось его слышать. Нравилось получать реакцию на очередной грубый толчок, нравилось доводить непокорного младшего брата до исступления. Он кончил внутрь, хоть и знал, что делать этого как минимум не желательно. Довести Глеба не стоило больших усилий.       Вадиму пришлось самому привести Глеба в приличное состояние и подготовить ко сну, но тот все равно не думал уходить в другую кровать. Заметив, как он по детски свернулся калачиком, Вадим не смог отказать себе в удовольствии лечь рядом и обнять Глеба со спины, защищая от всего мира, от самого себя, поцеловать в кудрявый затылок. Мать не надумает лишнего, если увидит их вот так. Лишь вспомнит, что распущенный Глеб все ещё большой ребенок, которому по ночам снятся кошмары, а Вадим уже взрослый и серьезный человек, который должен эти кошмары от ребенка отгонять.