Высоты

Питер лучше любого другого понимает, что хотеть сесть в истребитель и реально сесть в него — совершенно разные вещи. Ему с детства нравился этот свист военных самолётов над головой: война гремела, будто небеса хотели развернуться от постоянных бомбардировок, а до мальчишки, который хотел стать героем, никому не было дела. Питера не хотят брать в лётчики, потому что ему шестнадцать, потому что он не переживёт ни одной перегрузки, потому что он не может даже газонокосилку нормально завести. Какой толк от ребёнка посреди поля боя? Он просто будет путаться под ногами, и в каждой военно-комиссионной больнице Максимофф получает звонким шлепком печать “НЕГОДЕН” в свою хлипкую медицинскую карточку. Он почти не болел, даже хотел стать легкоатлетом, но был отстранён на юношеском чемпионате за драку, и с ним больше никто не хотел связываться. Питера не слушает ни мать, ни шестилетняя сестра, которая долго роняет слезы на его нелепую куртку, долго и пронзительно кричит, пока матери нет дома. Дети сидят в подвале, и Питер ничего не может поделать. Он знает, что должен сражаться, он видел, как вторая его сестра долго умирала с рассеченной грудью осколками снаряда. Он держал в руках её ещё бьющееся сердце и пытался зашить рану — хрупкое тело пробило насквозь, пригвоздило к полу, и кровь заливала ботинки, руки, ноги, а лицо — слезы. Питеру шестнадцать, когда он садится в кукурузник соседа и угоняет его, срываясь на фронт. На такой развалюхе не повоюешь, но делать нечего. Позади с шумом взрываются ракеты, в ушах звенит, летные очки, когда-то брошенные отцом в доме, запотевают от количества в крови адреналина. Питер сажает самолёт где-то в тылу, вываливается на поле и теряет сознание от нескольких тяжёлых перегрузок. Он знает, что это корыто больше не взлетит — пути назад нет. Он открывает глаза в военном госпитале, смотрит в потрескавшийся от тряски потолок и встаёт, несмотря на головокружение и слабость в ногах. Сейчас не время отлеживаться, не время ждать. У Питера вообще никогда нет того самого времени для мира и спокойствия: война гремит всюду. Он хочет остановить её, потому что непростительно вновь допустить чью-то смерть, не хочет держать в руках бьющееся сердце одной маленькой девочки, не желает снова оставаться беспомощным. Лучше умереть в бою, быть разорванным миной, быть зарезанным или просто убитым пулей, чем жить с чужой кончиной за спиной. У Питера на шее висит сестринское кольцо, а за пазухой прячется потрепанная пластинка с глупыми песнями. Его летные очки будто подобрали с помойки, куртка растрепанная и уродливая, ботинки стоптаны до такой степени, что подошва скоро будет просвечивать. Питер не такой, и ему хочется только встать и идти, найти тот самый путь к миру и закончить все. Питеру не трудно найти отца, и он думает, что ему сказочно повезло посадить спертый кукурузник именно здесь. На его шее кольцо Ванды, на лоб натянуты те самые очки, а Эрик смотрит на него с недовольством и сожалением, потому что ещё не знает, что его старшей дочери больше нет в живых. Колечко болтается под футболкой, и то хорошо. Три с половиной года прошло, потому раны уже не так свежи. Кто знает, как среагирует на такую утрату Эрик. — Ты не сядешь ни в одно здешнее корыто, — Леншерр говорит громко, но ни один солдат не высовывается в коридор. Позади раздаются шаги, а Питер не позволяет себе обернуться, потому что сейчас его глаза жжёт от, вроде бы, давно уже выплаканных слез, горло скручивает спазмом, и в порыве гнева юноша хватает отца за воротник, долго смотрит ему в лицо своими тёмными глазами, готовый сорваться на крик, а позади прокуренным голосом раздается: — Никогда не видел детей с седым затылком. — Иди отсюда к черту, Логан, — огрызается Эрик, стряхивая с себя тощие ручки сына. — Ты мне не указ, — Логан курит сигару, — как и ему, — он спокойно кивает на Питера. Эрик краснеет от злости. Логан шире Питера вдвое или втрое, пусть не очень высокий, зато такой габаритный, что невольно перехватывает дыхание от страха. Парень знает: затылок у него седой с той самой ночи, когда в их с Вандой комнату влетел осколок снаряда, когда Лорне сломало три пальца, а ему — ничего. И только сизая седина тронула волосы, глаза потемнели и чувства утихли, задушенные болью. — Я просрал свое детство в спальне, — Питер рычит, глядя в отцовские глаза, топчется на месте и проглатывает скорбь по сестре, вставшую поперёк горла костью, — когда посреди ночи в наш дом рухнул снаряд, который пригвоздил Ванду к полу и разрезал её пополам. Я держал в руках её бьющееся сердце, ещё горячее, а ты где был?! Эрик отступает на шаг, глядя на обезумевшего сына. В горе и отчаянии Питер кричит на него срывая с себя куртку, а на шее болтается то самое тонкое колечко, которое Ванда получила на десятилетие от любимого папули. Эрик все равно не пускает его на фронт, зато сам садится в танк, перед этим пожимая руку своему единственному другу. Утром ни один из них не приезжает: Чарльза доставляют с оторванными ногами, Эрика вообще нет. У Питера больше нет сожалений. Логан отводит его на полигон за полчаса до операции, где им нужны все дееспособные бойцы. Питер долго смотрит на ряд потрепанных истребителей, вздыхая, показывает на тот, что в центре. — Отличный выбор, — пожимает плечами вновь курящий Логан, — Ртуть пережил всех своих пилотов. Питер фыркает, думая, что сейчас ему не хватает ребячества. У него нет военного билета, формы, оружия, умений и страха. Ему выдают обмундирование и летные очки Эрика. Каска неприятно давит на голову, но пренебрегать безопасностью сейчас — плохая идея. Логан смотрит на него с дикой усталостью в глазах, но Питера все равно не пускают пилотировать Ртуть — ещё рано. Они воюют почти три месяца, которые сливаются в один бесконечный день. Питер хоронит отца на церковном кладбище и отправляет матери письмо с прискорбными новостями. Он топит в Логане свои страхи и горести, но никогда не позволяет целовать. Они оба утверждают, что это лишь следствие стресса, и оба знают, что неправы. — Собираешься сдохнуть? — Джеймс рычит, хватая парня за руку. — Я вернусь. — Да если ты вернёшься, я тебя поцелую! — в гневе трясёт его за рубашку Логан, а Питер давит из себя едкую отцовскую усмешку. — Непременно поцелуешь. Его допускают пилотировать Ртуть на четвёртый месяц, и каждый, кто идёт сейчас в бой знает, что умереть вероятность выше, чем увидеть сегодня вечером звезды. На Питере нелепая чёрная форма, каска, очки и волосы, стоящие дыбом от стресса. Под майкой болтается колечко на верёвочке. Полет похож на свободу. Питер умело маневрирует, смотрит, как Скотта и Курта подбивают на третьем вираже, и они оба катапультируются, не решаясь сажать самолёт в лесу. Даже если это и истребители по последнему слову техники, в такой чаще транспорт не припаркуешь: сплошь и рядом сосны да ёлки. Питер знает, что Логан следит за ним с земли, на каждом вираже громко сквернословит и простреливает чью-то башку. Потому что все враги — сукины дети. У них не любовь это сложно, а Питеру уже давно не шестнадцать — все сорок. Когда смерть наступает на пятки, приходится рано взрослеть. Операция проходит успешно, и Питеру нужно сажать самолёт, но крыло подбивают на такой высоте, что ничего сделать не выходит. Механизм клинит, и катапультироваться не получается, сколько бы он не дёргал за этот сраный рычаг. Логан похож на букашку: разлетается в глазах тёмным пятном. Матерится, наверное — думается Питеру сейчас, пока он проглатывает клокочущее в горле сердце и пытается посадить корыто, которое называют Ртутью. Истребитель разваливается на лету, будто все это время держался на соплях. Стекло давно лопнуло, мелкой крошкой забиваясь под обмундирование, растирая в кровь кожу, а Питеру так плевать. Свобода треплет его волосы, ветер душит, держа за горло, пока последнее не отвалившееся крыло угождает прямо в сосну. Питер вываливается и летит, широко раскинув руки, хватается за колючие еловые ветки и сползает на грунт, прокатившись по нему брюхом. В сотне метров стоит бледный, как мел, Логан, падающий на колени с благим матом. — Поцелуй меня в задницу, Джеймс! — охрипшим голосом хохочет Питер, стаскивая с головы каску. Сизая россыпь его волос устилает плечи и укрывает лицо. Теперь он ни разу не похож на отца — только оскал тот же. Тот самый, который будет мучить Логана во снах с разбивающимся в лепешку Питером. Седеющих пилотов с тех пор называют теми, кто достиг “ртутной” высоты.