Белые гортензии

Восемнадцать. В этом возрасте родители торжественно вручают им по книге о связях душ, с легкой улыбкой рассказывают о том, как замечательно найти свою половинку и указывают на запястья, счастливо переглядываются, говорят, судьбу не обманешь. Она негодующе хмурит тонкие брови, бьет кулаком по вязи красных цветочков на стенах и сетует на глупый мир. Как кто-то может знать ее лучше всех?! Он закатывает глаза и вздыхает. Связи — цепи с камнем на конце. Он уже все для себя решил, зачем искать незнакомку, когда из головы не идут чужие золотые косы? Они оба клянутся, что никогда не коснутся изгибов своих рук.

      Порыв ветра подхватывает сладковатый запах надкушенного яблока. Распахнутые окна и расстегнутые на четыре пуговицы блузки однокурсниц — символы середины весны, яркого солнца и кружащейся от переизбытка сладости в воздухе головы.       Миссис Клиффорд просит извинить ее, напряженно вслушивается в голос декана и со вздохом покидает лекционный кабинет. Поток одобрительно гудит. В аудитории светло и жарко, студенты растекаются по своим местам и разминают запястья, начинают переговариваться и кто-то звонко смеется в третьем ряду.       Змейки золотящихся волос скользят по затянутой тканью спине, сползают за идеально выглаженный воротничок и падают на глаза. Иккинг подхватывает их и пропускает сквозь пальцы, заправляет за аккуратное ушко, с щемящей нежностью мажет подушечками по бледной прохладной коже. Вдыхает. Складывает руки на столешнице. Падает на них лицом.       Золотые змейки скользят в такт со смехом своей хозяйки в третьем ряду. Каштановые вихры ерошит ветер с краю седьмого.       Астрид никогда не оглядывается назад. Иккинг, в общем-то, тоже. Если ты и так позади, то открывается прекрасный вид на впереди идущего, а попытки подстроится под чужой шаг лишь ведут к потере своего «я».       Хэддок рисует в голове и на бумаге золотыми красками образ девушки, которую от него отделяет три ряда, три десятка стереотипов, три сотни причин и бесконечность мыслей о невозможности столкновения настолько разных миров. Иккинг неплохо пишет картины, пишет словами и красками, складывает стопками во втором ящике стола и мысленно продолжает касаться золота волос девушки, которая о его существовании не вспоминает.       Астрид смеется заразительно и ярко, запрокидывая голову и едва переводя дыхание. Она, обычно молчаливая и сосредоточенная, абсолютно расслабляется в кругу друзей, превращаясь в обычного еще немного подростка, обсуждающего удачную вечеринку.       — Сэм, — вдруг хлопает она по столу узкой ладошкой так, что ручка подпрыгивает. — Мы вчера ведь поспорили. Ну, что?       Сморкала обреченно закатывает глаза, пока Астрид хитро щурится. Кивает. Только им понятные жесты, на самом деле, имеют банальное объяснение. Прошлой ночью девушка заставляет несчастного друга пригласить на свидание сидящую на ряд впереди Никки, а тому после шестой это не кажется плохой идеей. Золотоволосая наигранно округляет глаза.       — Ладно, я должна тебе желание.       — Хм-м, — теперь же загадочно и чуть пошло ухмыляется брюнет, поворачиваясь к ней вполоборота. — Ты должна признаться в любви кому-нибудь, сходить на несколько свиданий, а потом делай, что хочешь. Убеди публику в своих «отношениях».       «Око за око, детка.»       — И кому же, — кривится Астрид. Сэм просто не знает о тонких синих линиях на запястьях брюнетки, которая прячет их за фенечками. Он часто от скуки черкает что-то на руках — все знают, знает и Никки, только смелости показать его рисунки на своей коже девушке не хватает. Соулмейты ведь не обязаны любить друг друга, хоть четырежды этой связью скованы навечно. А потому вчера она отчаянно смотрит вчера в голубые глаза блондинки и поднимает ряд браслетов вверх. Астрид знает, как поддеть заносчивого друга детства на слабо, тыкая в якобы случайно оказавшуюся по близости девушку-хиппи.       Его же условие справедливое отчасти, но аморальное и болезненное для будущей жертвы. Неприятно царапается что-то внутри.       — Ну-у-у, — Сэм не умеет быстро ориентироваться, да и фантазией не блещет. — Зак, назови ряд и номер.       — Семь, четыре, — отмахивается смартфоном Задирака, увлеченно наблюдавший за обзором на сборку супер-компьютера нового поколения.       — Вот, чудно! — скалится прозванный за глупую детскую привычку Сморкалой Сэм. Он оборачивается, пристально и медленно скользит взглядом по лицам, останавливаясь на вихрастой голове. — Хэддок. Дерзай, детка.       Астрид сглатывает ком. Весеннее солнце оседает рыжиной в спутанных волосах невезучего парнишки с милой улыбкой. Она вспоминает, как однажды они делали вместе презентацию к семинару по страноведению — Иккинг не глуп, он дает пару толковых советов и застенчиво отказывается вступать в качестве оратора на защите, лишь отвечает на вопросы, когда Астрид запинается и теряется перед напором аудитории. О, Хель, почему именно он.       Хэддок спускается на первый этаж с третьего, роется в поисках номерка по карманам, благодарит запыхавшуюся гардеробщицу и накидывает легкую парку на плечи, выстраивая в голове маршрут к дому.       Конец марта топит крошечные островки снега и греет продрогшую землю, зовет котов на прогулки, а людей — чуть больше времени проводить на улице.       Иккинг вдыхает полной грудью и мешкает на третьей ступени, задержанный чьими-то аккуратными пальцами. Оборачивается. Недовольные студенты торопятся обойти странную парочку, чтобы улизнуть наконец из надоевших стен по домам, пока Иккинг пытается сосчитать удары своего сердца, а Астрид Хофферсон терзает белоснежными зубами нижнюю губу.       — Мне… — Она запинается, немного смущаясь своего положения, выигрывая секунду, -…нужно с тобой поговорить. Не отвлекаю?       Весь мир Иккинга определенно может подождать. Он сужается до ее хрупкой фигуры впереди, до уверенных пальцев у локтя и ее твердого шага.       Астрид минует кофейню и курилку, сворачивает в узкую арку внутреннего двора их университета, молчит, ловя на себе не один удивленный взгляд, узнающий мисс института этого года и долговязого паренька из ее группы, который редко отрывает голову от книг. Она останавливается около пустующей беседки, поворачивает к Иккингу лицо и вдыхает.       — Я, — заламывает пальцы, — хочу пригласить тебя на свидание.       Иккинг выдыхает и, кажется, забывает, что люди без кислорода не живут. Астрид сверлит взглядом его ключицу, нервно сжимая пальцами ремешок сумки. Она соткана из частиц чертового света, идеализированна в его систематизированном мирке и далека настолько, что ни ее положение рядом, ни ее слова просто не доходят до сознания.       Его картонные убеждения просто рушатся. Девятнадцать месяцев наблюдений за ней стираются ластиком. Взмахом ее полуопущенных слегка подкрашенных ресниц так близко.       — Э, Астрид, я, — он чуть хрипит, будто утопающий, лихорадочно пытаясь понять, что делать дальше. Это шутка? Красавица и мышь? Это разрыв клише? — Да, конечно, мы…       Она улыбается и поднимает глаза. Его дыхание снова кончается где-то в горле.       — Тогда завтра вечером возле выставочного зала, хорошо? — прикосновение ее губ к щеке мимолетно, но обжигает сильнее самого яркого пламени, а золотые змейки мажут по коже почти нежно.       Она убегает от него с невыразимым облегчением и нервозной улыбкой на лице. Вжимается позже лопатками в дверь своей квартиры. Играть оказывается не так легко.       Выставочный зал от кампуса отделяет лишь две сотни метров и светофор. Место идеально — банальное на ее вкус, многолюдное и Сэм может видеть то, как исполняет она свое задание. Мимо то и дело снуют другие студенты.       Иккинг приходит на десять минут раньше, то и дело поправляет манжет рубашки у часов, пристально смотрит за секундной стрелкой и пытается пригладить вихры, глядя на свое отражение. Ведет себя как мальчишка. Точно. Мальчишка.       Раздраженно лохматит волосы и отворачивается.       Астрит пристально смотрит на него и дергает уголками губ. Отмечает мимолетно, что такая небрежность ему больше идет.       Солнце мягко красит стены домов и их лица в розоватые тона, ложится на ее локоны расплавленным металлом, а в его — отливает медью. Оба несмело улыбаются.       Она идет рядом, слушает чужой чуть хрипловатый смех, отмечает его манеру улыбаться немного криво и неловко, неуклюже переминаться с ноги на ногу в очереди за билетами в картинную галерею, шутки о том, что отличие Мане и Моне не только в буквах, и вдруг ловит себя на мысли — Хэддок очаровательно хмурится всего на секунду, когда она хочет открыть дверь кофейни первой, и на шаг опережает девушку.       Астрид почти впервые в обществе противоположно пола с удивлением замечает, что чувствует себя девушкой.       Иккинг живой и непосредственный, она кружится рядом с ним в оранжевом свете фонарей и смеется, запрокинув голову, пока у него в груди ломаются стереотипы и оживают несбыточные мечты. Он ловит ее в кольцо рук, прижимает к себе и смотрит так долго в лицо, что Астрид вспоминает причины происходящего и все-все последствия.       Умолкает. Что-то внутри царапается. Пока заканчивать.       — Спасибо за вечер, — девушка улыбается, отстраняется, тянется к прядке из челки, но он успевает раньше и проворно перехватывает золотую змейку, заправляя за ухо. Мажет с такой щемящей нежностью пальцами по ее щеке и, будто испугавшись своей решимости, опускает глаза.       — До завтра? — он поднимает пушистые ресницы и Астрид не кажется — в его глазах малахитовыми всполохами горит надежда.       — Ах, да, конечно, Иккинг, — она напрягается и, стараясь скрыть это, целует его в щеку.       Его имя произносить так легко, словно кармический закон их сталкивает уже сотый раз на этом месте. Она старательно держит улыбку, и, может, чуть быстрее, чем стоит, уходит.       Просто сбегает.       Астрид всматривается в свое растрепанное отражение в зеркале ванной — горящие глаза, горящие щеки, горящие легкие. Это странное ощущение прокатывается под кожей и становится почти страшно.       Нет. Нет. Нет.       Вода стекает по ладоням и тихо шуршит по керамической раковине. Астрид — не такая. Астрид не отвлекается на такие глупые вещи.       Она прикладывает ладонь к горящему лбу и клянется отражению не заиграться.       Где-то на полпути домой Хэддок запрокидывает голову к небу и понимает, что цвета немного плывут перед глазами. Почему-то каждое движение Хофферсон, запечатленное под ребрами, не плывет. Она точенная статуэтка из тонкого фарфора, хотя раньше он думал — шелк.       Иккинг смеется. Ночной воздух холодит кожу, но не остужает голову. Мысли путаются и парень впервые ловит себя на до жути забавной мысли — их не хочется раскладывать по полочкам. Он немного педант, но клубок этих чувств и абсолютно безумных поступков распутать не поднимается рука.       Однозначно, он об этом не пожалеет.       Легкая улыбка в уголках губ Астрид подтверждает его мысли следующим же утром, когда она робко касается его плеча кончиками пальцев. Он соскальзывает взглядом по ее запястью с тонкой резинкой-проводком для волос, рукаву шифоновой блузки, расстегнутому на одну пуговицу воротнику и тонкой шее. Выдыхает.       — Привет, — улыбается ей чуть скованно и старается смотреть на ее ресницы, а не в глаза.       — Привет, — она мягко кивает в ответ и золотые змейки шуршат по ткани путающимся водопадом. — Не подскажешь, где у нас пара?       — В третьем корпусе, четыреста шестой кабинет, — пожимает плечами Иккинг. Выходит, наверное, сухо. Астрид благодарит и отходит к своим друзьям.       Это совсем не закономерно. Она — самая популярная девушка института, первая во всем и приветливая со всеми, но почему-то приглашает сходить за кофе на перерыве и выжидательно смотрит своими глазами-океанами так, что на языке оседает морская соль.       Он, конечно же, соглашается.       Астрид ликует и украдкой смотрит на Йоргенсона, опуская пальцы на запястье удивленного не меньше всего их курса Хэддока. Он вздрагивает настолько незаметно, что девушка предпочитает не концентрироваться на легкой дрожи, прошедшей по руке. Ее план проходит на «ура» по всем параметрам, поэтому улыбается Хофферсон чуть более искренне, чем сама от себя ожидает.       Да, именно поэтому.       Они поднимаются и забирают вещи с собой. Впереди двадцать пять минут, до кофейни две сотни метров и солнце лишь слегка греет уставших за полдня студентов. Астрид, однозначно по плану, так и не разжимает пальцев.       Ей кажется, что Хэддок считает каждую преодоленную ими тротуарную плитку, вспоминает, как она сама в детстве любила наступать только на прямоугольники определенного цвета и улыбается. Забавная привычка. С возрастом она все реже смотрит под ноги и никогда — в небо.       — Медовый раф, — удивляется девушка. — Это же так… сладко.       Хэддок подхватывает бумажный стаканчик под взглядом чуть шире положенного улыбающейся бариста и склоняет голову в ответ. Они обмениваются какими-то странными искрами в приподнятых уголках рта легко и естественно, и Астрид чувствует себя лишним элементом в отделанной деревом кофейне с картинками енотов на стенах. Она так улыбаться незнакомцам не умеет. И это колючее чувство в легких — точно же — зависть.       — Хочешь попробовать? — Он смотрит выжидательно в ответ, она хмыкает и просит лунго. — Как ты это пьешь без сахара?       — Прости уж, из сладостей предпочитаю только круассаны с лимонной цедрой. — Астрид расплачивается оборачивается к нему лицом. — Давай прогуляем.       Хэддок, кажется, давится молочной пенкой.       — Ты… уверена? — он кашляет в кулак и ей чудится, наверно, что дважды произносит «т», делая слишком большую паузу между словами.       — За круассанами и приключениями, — улыбается Астрид, шутливо салютуя стаканчиком.       Просто это неплохая почва для размышлений их потоку — они вместе уходят и не возвращаются. А теплый весенний ветер укутывает плечи и в воздухе едва уловимо пахнет цветущими яблонями. В такую погоду на скучных лекциях по этике сидеть совсем не хочется.       Хэддок молчаливо идет рядом, чуть запрокинув голову и рассматривая, наверное, молодую листву на деревьях. А может — небо. Он ненавязчивый, спокойный и немного похож на тот самый весенний ветер. Астрид с ним легко. Она будто впервые видит сквозь листву синь над своей головой.       — Астрид, у тебя… Эм, — его голос без жалости рушит прозрачную гармонию, а потом Хэддок — что он себе позволяется — касается ее волос. Золотистые змейки соскальзывают по широкой ладони, а через секунду на ней оказывается белый цветок. — Прости, он запутался и я…       Она позже винит весеннее солнце в том, что по позвонкам скользит какое-то чуждое доселе тепло и улыбается, подхватывая пальцами белые лепестки.       — Спасибо. Знаешь, он красивый, — она подносит то, что не станет яблоком никогда к лицу и вдыхает.       — Тебе нравятся белые цветы?       — Все почему-то дарят красные, — она пожимает плечами и прячет в ладонях маленький подарок природы. — Но мне всегда нравились светлые оттенки. И, конечно, белые. Красота в чем-то таком простом, как эти яблони, не в розах.       Иккинг всматривается в ее фигуру украдкой, будто впервые видит. Она идет рядом неторопливо, переносит центр тяжести на правую ногу, когда останавливается, щурится, если задумалась, и кажется такой реальной. Живой.       Его наблюдения за девушкой с третьего ряда оказываются, как той английской идиоме, дымом и отражениями — иллюзией. Он просто в какой-то момент перестает смотреть в небо, ибо в ее глазах находит чуть больше, чем синеву и облака. Кажется, впервые он не сомневается в одном — Астрид Хофферсон идет рядом с ним и этот шанс упускать нельзя.       Днем позже он повторяет эту фразу с перерывом в шестнадцать секунд. Она записывается в подсознании так тщательно, будто ее вырезают скальпелем святила пластической хирургии.       Ближайший к дому магазин почти пустой, несмотря на субботнее утро. Витражное стекло на двери рисует разноцветными стеклышками пастельные узоры на светлом полу, а лучи солнца теряются в черной копне девушки с распылителем в руках. «Хезер» — читает Иккинг на бэйдже и едва удерживается от смешка. Надо же было так назвать цветочницу.       Цветочница выгибает бровь.       — Чем могу помочь?       Он немного теряется и чувствуется себя пятнадцатилетним влюбленным мальчишкой, который боится подсесть на уроке к понравившейся девочке и не знает, как объяснить это учителю. Впрочем, не слишком-то много отличий. Зеленоглазая «учительница» заправляет за ухо выбившуюся из толстой косы прядь и ухмыляется почти по-доброму.       — Девушке цветы присматриваете?       — Да, — хватается за спасительный вопрос Иккинг, мысленно благодаря ее за то, как верно он сформулирован. — Что-то можете посоветовать? — он непроизвольно улыбается и неуютно переносит центр тяжести на другую ногу.       Хезер оглядывает робеющего парня и устало вздыхает. Горе-влюбленных тут проходят толпы, а счастливыми, за третий месяц ее подработки, возвращаются единицы.       — Гортензии возьмите, — кивает она на нежно-лиловые, синеватые и белые шапки мелких цветов. — Они как раз цветут сейчас. Говорят, обозначают преданность и надежду, если дарите девушке, — усмехается.       Парень впадает в какую-то странную задумчивость, а потом вздрагивает, словно опомнившись, кивает. Он расплачивается и уносится вихрем осенних красок в своем темно-сером пальто с каштановым беспорядком в волосах и, кажется, яблоневым листом. Хезер пожимает на это плечами и бурчит себе под нос что-то про мартовских котов.       Коты жмурятся и перебирают свежую траву коготками, а потом приходят домой и царапают хозяев, которые стремятся смыть с пушистых лап весеннюю грязь. Иккинг чихает и немного завидует — аллергия не дает заводить меховых питомцев, а его черный друг детства остается у родителей за тысячу километров от незадачливого братца. Хофферсон никогда не опаздывает, а он неизменно приходит раньше из боязни что-то сделать не так, набрасывает мысленно список тем, вариации разговоров и прекрасно знает, что ничего из этого не пригодится. Просто это его способ успокоиться.       Цветы жгут ладони и щеки. Он, наверное, торопится.       От ближайшей урны букет белых гортензий спасет лишь фигура в кремовом пальто. Астрид, кажется, прокусывает губу.       — Это мне? — ее голос ломкий, между хрипом и шепотом.       Иккинг чувствует себя еще глупее. Проклятые цветы.       Они так дико правильно смотрятся в руках Хофферсон, а она не отрывает от белых шапок глаз, тонко улыбается и не смотрит ему в лицо, когда благодарит. Между ними стена из неловкости, которая тянется до верхушек рябин на аллее.       — Пойдем? — немного робко спрашивает она, а он цепляется за этот вопрос как утопающий и снова чихает. Астрид хрипло смеется тому, насколько парень оказывается похож на вдохнувшего шерсти кота.       И они идут. Долго блуждают среди парковых аллей, кормят птиц и находят свободную скамью. Резкий запах сирени наполняется легкие, Хэддок рассказывает какую-то историю о том, как потерялся на выставке по авиамоделированию в Сиэтле, у Астрид чуть кружится голова и начинают мерзнуть пальцы, но идти в пустую квартиру не хочется. Вечереет.       Она слушает не столько его слова, сколько голос, растирает ладони и не может стереть с лица улыбку. Редко выдается такая хорошая суббота.       Хэддок замечает движение ее рук и замолкает, поднимает и шутливо предлагает даме ладонь, помогая встать. Ехать домой не хочется, хоть ноги и гудят. Астрид цепляется за рукав его пальто и просит проводить ее, сбивчиво оправдываясь свежим воздухом, на котором и так провела весь день.       Они так и останавливаются посреди дороги, всматриваясь друг в друга. Она передергивает плечами, он улыбается и берет за руку.       Прохожим они кажутся влюбленными, но Астрид знает, что это не так, а Иккинг — нет.       Позже она оправдывает его именно этим, прижимает к горящей щеке холодные пальцы и впивается в эти малахитовые глаза напротив взглядом. Где-то под их ногами пробивает дорогу к солнце весенняя трава, но девушка видит перед собой лишь темные листья вишни на дне чужих зрачков и свое ошарашенное отражение.       У Хэддока обветренные и мягкие губы, слишком нежные для парня, слишком легко касающиеся минуту назад ее щеки.       Он вглядывается в Хофферсон и втягивает голову, будто провинившийся, слишком самонадеянный и торопливый, а она только отсчитывает глухие удары своего сердца. Что-то скребется изнутри, что-то жжет легкие и кончик языка, но попытки не концентрироваться оказываются успешны уже секундой позже. Астрид робко, как положено влюбленной на первом свидании, улыбается.       Дом встречает ее прохладой под ногами и пушистым халатом. Она кипятит чайник и крутится по комнате в поисках вазы. Цветы Астрид Хофферсон за девятнадцать лет дарят впервые. Поэтому она набирает воды в графин и ставит букет на кофейный стол. Смотрит на него несколько секунд и начинает смеяться.       Хэддок приносит ей чертов букет, Тор, что за горькая ирония.       Хофферсон приносит Хэддоку бессонницу, золото и стопку рисунков во втором ящике стола. Улыбается, тянется руками к небу, смахивает с пальцев крошки, щурится на солнце — картинки ложатся на белые листы одна за другой, и резь в глазах по утру кажется ничтожной платой.       Иккинг касается дисплея. Седьмой час. Пожелать ли ей доброго утра?       Он получает ответ.       Она стряхивает с плеч первые капли дождя и поправляет выбившуюся из пучка золотую змейку, пока он — зачарованный, очарованный и бесконечно-неисчислимо влюбленный — разглядывает хрупкую фигурку в зеркале перед гардеробной.       — Обещают дождь, — пропуская приветствия говорит ей и улыбается, заламывая незаметно пальцы от желания касаться ее волос.       — А я не взяла зонт, — она ведет немного разочарованно плечами и берет в руки номерок. Иккинг получает свой секундой позже и ни на шаг не отстает от Хофферсон.       — Будем мокнуть вместе.       Они не идут рука об руку, больше не ищут совместных тем, словно две параллельные прямые, которые видят друг друга, но не касаются. Однако этого хватает с лихвой, и шепот к концу дня становится слышен даже им самим, когда Хэддок подает присевшей за упавшим карандашом Астрид руку, а потом накрывает ее своей ладонью и улыбается так просто и безмятежно, что сводит меж ребер.       У нее вся жизнь идет по плану, она расчерчивает графики и просчитывает риск, а потому успех маленького пари на влюбленность ей известен. Астрид ощущает кожей и оголенными нервами необходимость улыбаться удовлетворенно — вот она, победительница, и боготворящий ее мальчишка с малахитовыми глазами — но дыхание перехватывает и горечью победа отдается в гортани.       Она помнит условия — публику нужно удовлетворить, а последствия на ее попечении. Публика ликует, а последствия — Астрид то к ним готова?       Она не знает ответ.       — Да липа это все, — эхом разносится по аудитории хохот Сэма. — Мы поспорили, скажи, — пихает он в бок Задираку, который утвердительно что-то бурчит, не отрывая от телефона глаз. — Вот-вот!       Поток — акустика в лекционной отменная — на несколько секунд перестает гомонить, Хофферсон — дышать, а Хэддок — улыбаться.       Наверное, тогда Астрид впервые замечает в его серьезных глазах ореховые проблески и совсем немного — полынь, а он смотрит на выцветающее золото ее волос.       — Прости, — опускает глаза и клонит голову к плечу, — Я пойду.       Он так просто и легко решает все ее сомнения, оставляя за идеально прямой спиной обсуждающих главную сплетню месяца студентов и ее саму — опустошенную, не осознающую происходящего, со слегка подрагивающими руками и желанием абстрагироваться от мира. Астрид впервые за последние дни вычерчивает в блокноте список дел, придумывая новые и новые, совсем не пытаясь записать лекцию.       Сквозь открытые окна в помещения врывается прохлада, и пахнем озоном — начинается дождь. Астрид отмечает мимолетно, что Хэддок был прав, и ее рука замирает над очередной строкой.       Хэддок.       С места она срывается за минуту, извинившись и смахивает тетради в сумку. Ей почти хватает еще пяти, чтобы выскочить из института и застыть на ступенях у входа. Дождь лишь слегка моросит, оставляя после себя маленькие свинцовые озера, Астрид отчетливо понимает, что это странно, сумбурно, откровенно глупо. Она не знает, что ему сказать, не может оправдаться и не понимает, почему же не получается просто переступить через его чувства, как сотни раз поступала с другими.        Вина перед слишком добрым парнем с широкой улыбкой сдавливает ей ребра.       Над головой расстилается бесконечное, но совсем не то небо, под ногами хрустит гравий и на весенние сапоги на небольшом каблучке липнет перемешанная десятком ног грязь, вязко тянется следом за сдувающей мокрую челку Астрид, у которой немного плывет перед глазами. Она не может найти в непривычном беспорядке сумки ключ и не с первого раза попадает по электронному замку, стоит перед приоткрытой дверью и разглядывает свои пальцы с минуту, а потом заходит в пустой подъезд.       Еще вчера ей было страшно и неловко за свою ложь, а сейчас из всех чувств остается лишь это липкое чувство в груди и совсем немного — незаметная паника. Она начинает понимать почему так сильно привязалась к этому пареньку за пару недель, но отчаянно не хочет верить.       Так и замирает, на секунду переставая чувствовать под ногами пол, а после ладони обжигает колкой болью. Сдвинувшийся коврик перед соседней дверью подставляет ей отрезвляющую подножку, Астрид тормозит о неровную напольную плитку еще предыдущего века руками, инстинктивно, роняя ключи куда-то под ноги, и оседает на холодный грязный от ее же сапог пол.       По рассеченным ладоням скользят тонкие кровавые змейки, обвивают запястья, на которых проступают чернильные причудливо завивающиеся буквы. Этот почерк кажется ей знакомым, виденным где-то ранее, и Астрид дергает рукав пальто выше, обнажая неровные ряды слов все больше.       Мы никогда не искали друг друга, но я обязан сказать — меня ты не найдешь, если решишься. Прощу прощения.       Она узнает почерк Хэддока.