Аппаир

Стюардесса шла медленно, с той отточенной уверенностью, которой учат на тренингах: чуть пружинящая походка, подбородок ровно, руки свободны, улыбка лёгкая, но не фамильярная. На каждом кресле был кто-то из гостей: седой мужчина в безупречном матово-зелёном костюме, женщина с драгоценными кольцами на пальцах, что стоили, возможно, больше всей авикомпании, подросток, который всё время тыкал в экран, будто боялся, что мир перестанет существовать, если он перестанет скроллить ленту из шумных и ярких постов. Погода была солнечной. Атмосфера спокойной. Словно всё было идеально отрепетировано. До того момента, когда самолёт внезапно вздрогнул, будто огромная рука снизу попыталась его сорвать с траектории. Это не была привычная турбулентность, не тот мелкий, нервный судорог, а внезапный, тяжёлый удар, от которого пол в одну секунду ушёл из-под её ног. Её оторвало от коврового покрытия, и тело, словно в немой сцене, на миг зависло в воздухе, стюардесса успела заметить внизу рассыпанные кубики льда из бокала одного пассажира, их крошечные грани поймали солнечный блик и тут же этот миг лопнул, и она врезалась плечом в переборку. Тупая боль хлынула в руку, отдавая в ключицу, но она почти сразу затерялась в потоке адреналина. И всё же не боль заставила её замереть. А массивное движение. Вид из окна. Внизу, в безмятежной бирюзе океана, что растянулся до самого горизонта, что-то исказило отражение солнца, как будто под водой мелькнула тень от гигантского облака — только облаков не было сейчас в небе. Искажённый участок рос, темнел, выталкивая из себя гигантские кольца ряби, которые расползались во все стороны, но не затухали, а наоборот — становились всё выше, тяжелее, будто внизу шевелилось нечто чудовищное, размером с материк. Море вдруг утратило привычный блеск. Синь воды стала глухой, как потухший экран, и за этой матовой пеленой начало проступать очертание... чего-то. Оно словно выдавливало себя в этот мир. Границы силуэта дрожали, как будто сам воздух сопротивлялся, не желая принимать его в действительность. Секунду назад там был океан, а теперь, словно прорыв плотины в замедленной съёмке, медленно, но с неумолимой силой, поднималось тело. Колоссальное. Высотой не в десятки, а в километры — так, что мозг отказывался оценивать масштаб. Его человеческие пропорции делали его ещё более пугающим. Зрение пыталось приравнять его к чему-то знакомому, но каждый раз натыкалось на абсурд. Скорость его подъёма была... неправильной. Ни одно живое существо в мире не могло двигаться так — слишком быстро для своей массы, слишком ровно для живой плоти. Волны, сбитые этим движением, шли не хаотично, а словно подчинялись какому-то чужому, невидимому ритму, разбивая океан на огромные концентрические кольца. Там, где они сходились, вода вспучивалась, обнажая под собой серые, вязкие глубины, и не просто тёмную морскую бездну, а что-то более плотное, как расплавленный и разъеденный бактериями камень. Волны, сорвавшиеся с этого подъёма, бежали в разные стороны пространства, заваливаясь друг на друга, как падающие стены млечных путей. Линия горизонта дрожала, будто сама земля потеряла баланс. Её дыхание сбилось, когда существо подняло голову. Черты были чёткими, почти правильными, но каждая деталь сидела на долю миллиметра не там, и этот сдвиг вызывал в сознании чувство неправильного, из-за которого сильно чесались глаза, а кожа на руках и коленях, по ощущениям, начала безболезненно стекать вниз, отделяясь от мышц. И в тот же миг гигантская голова... слетела с шеи. Вырвалась, как снаряд, рванув вверх. За ней, с ГРОМКИМ мясным хлюпом, вытянулся уродливый хребет, длинный, как бесконечно длинная река. Позвонки были похожи на череду гигантских шестерён, обросших костной тканью, между ними тугими петлями извивались кабели и сухожилия, на которых мерцали тусклые огни, похожие на лампы аварийного освещения, накрывающего тусклым мигающим светом кресла салона. Каждый миг вытягивания хребта сопровождался звуком, который бил прямо в виски, словно кто-то изнутри черепа медленно скреб по кости ногтями, а порой влажной кожей на пальцах. Потом позвоночник лопнул. Это выглядело так, будто прорвало трубопровод, в котором перемешаны океаны крови и тёмная вязкая жидкость, похожая на расплавленный битум. Поток рванул вниз с такой силой, что при падении капли врезались в воду и выбивали из неё облака пара, скрученные в чёрные спирали. Эти спирали разрывались странными вспышками — молниями, тускло-зелёными, как электрические дуги старых трамваев. Каждая вспышка оставляла в воздухе резкий запах озона, и стюардессе показалось, что он проскользнул даже сюда, на высоту десятков километров, обжигая даже её лёгкие. Тем временем голова, оставив за собой обрывки хребта, мчалась вверх. Её движение ломало сам воздух, он не сопротивлялся, он расступался, как вода, а затем смыкался за ней с глухим ударом. И ударная волна наконец добралась до самолёта. Она сдавила. Металл фюзеляжа застонал так, что вибрация от этого стона прошла по зубам. Стекло иллюминаторов задребезжало, в бокалах визжащих от головной боли пассажиров шампанское пошло кругами, как в гравитационном колодце. В иллюминаторах уже темнело. Небо гасло не постепенно, солнце исчезало рывком, как лампа, в которую воткнули чёрную вилку. Голова титана, с раскрытой пастью, смыкала челюсти на золотом диске космического светила. И в тот миг мир лишился тени и света одновременно. Салон погрузился в густой, физически ощутимый мрак. Аварийные лампы включились, но их тусклый красный и зелёный свет выглядел чужим, как будто его источником был не электрический ток, а что-то живое. В их свете стало видно, что пейзаж за окнами утратил форму: линия горизонта изогнулась, облака соскальзывали вниз в гигантскую воронку, и вода внизу стекала туда вместе с небом. А там, наверху, за пределами атмосферы, в безвоздушной черноте, колоссальная голова зависла с солнцем на языке. Голова поворачивала его в своих челюстях, как ребёнок, который взял в руки яркий фрукт, ещё не решив, кусать его или просто подержать между зубами. Губы сомкнулись, и зубы, неровные, как обломанные горные хребты, заскрежетали по короне светила. Солнце зашипело. Сначала это был лишь свет, вспыхнувший в агонии, но затем из него вырвался крик. Высокий, отчаянный, слишком похожий на женский, но с металлическими, режущими нотами, как если бы в горле кричащей стояла раскалённая медная пластина. Его голос не был громким в привычном смысле, он был вездесущим. Он входил в глаза, кожу, заполнял кости. Титан жадно вгрызался в диск, отрывая от него куски сияния, которые капали вниз, оставляя за собой тонкие ленты солнечного пламени. Он жевал их медленно, с каким-то примитивным любопытством, как будто пробовал вкус незнакомого вещества. Из его пасти вырывались волны тепла, которые раздували космическую пыль в гигантские узоры — на секунду похожие на цветы, а потом мгновенно обугленные. Солнце извивалось, пытаясь вырваться из хватки, его поверхность бурлила, выплёвывая корональные выбросы, похожие на удары плетью. Но каждый раз челюсти смыкались сильнее, и крик становился ниже, утробнее, словно светило задыхалось, а его голос уходил в глубину, в тёмные, холодные частоты, от которых дрожало пространство, сминая осевые скелеты, сдвигая внутренние органы, выдавливая из сознания потоки эмоций и воображений.

***

Полный мужчина у третьего иллюминатора, тот, что в середине салона, смотрел в окно, лениво выковыривая раздробленную вишнёвую косточку из зуба. За бортом круизного лайнера, который шёл по морю, где небо уже граничило с чернотой, ничего не предвещало беды. Атмосфера была стерильна, как операционная. Солнце висело справа, тусклое сквозь тройные стекла. Потом пространство заболело. Это началось с гулкого, охватывающего нервы в голове звука. Краем глаза он уловил, как далёкая точка на стыке неба и верхних слоёв атмосферы вдруг съёжилась, будто кто-то сжал исполинский холст. А затем небо разошлось шрамами. Их было много. Десятки. Сотни. Они возникали как надрезы на живой лохматой коже, края расходились медленно, с неприятным, тошнотворным натяжением, и из каждого такого разреза наружу выливалось содержимое. Массивные как горы потоки жидкостей, хаотичных, гряхных оттенков, при взгляде на которые сильно чесались глаза, кожа, дёсна. Первое, что ударило в салон — запах. Даже сквозь герметизацию, даже на высоте, где воздух сам по себе разрежен до состояния азота. Запах просочился, как жидкий газ, заполнил лёгкие каждого пассажира прежде, чем они успели зажать носы. Это было амбре миллионов разложившихся тел, но не человеческих, чужих, чья биология расшифровывала гниль на новые, незнакомые ноты. Сладкий, тошнотный, с привкусом ржавого металла и разглахающихся хитин, панцирей, органов. Один пассажир, тот, что в десятом ряду, вместе с ещё несколькими десятками людей, среди которых были женщины, старики, дети, начал рвать сразу же, зелёной пеной, в которой плавали крошечные, ещё живые червообразные сгустки, смешивающиеся с воздухом, стенами, обивкой кресел, столами, переферийными зрениями людей, их мыслями, эмоциями. Из шрамов, что на небе, хлынули ещё большие потоки, несоизмеримо гигантские, в сравнении с морем. Они не подчинялись гравитации. Они вытекали то вверх, то в стороны, закручиваясь в спирали, хаотичные направления, которые не имели струтктуры. Жидкости были разных цветов, чёрные как битум, белые как молоко, мерцающие как нефтяная плёнка, и одна, самая страшная, цвета того, чего у человека нет названия и от которого чесалось всё сильнее, под ногтями и между тонкими нервами во всём тело расходилась ноющая пульсирующая боль. Внутри этих потоков плыли обломки. Фрагменты конструкций, которые не могли быть построены ни одной цивилизацией: углы, не сходящиеся в трёх измерениях данной объективной реальности, плоскости, которые пересекали сами себя и уходили далеко за тысячи километры, рассекая всё на своём пути, материалы, которые меняли цвет при каждом контакте с вздымающимися волнами моря. Там были и куски плоти, размером со спутниками, с городами, с континентами, и молекулярные массы, которые вращались сами вокруг себя, рассыпаясь на атомы и собираясь заново в каждой секунде. А потом начала ломаться реальность вместе с осознанием чувств, тактильных ощущений. У женщины в первом ряду кожа на руках стала прозрачной, стала стеклянной, и она смотрела, как под этим живым стеклом сокращаются мышцы, пульсируют вены, движутся сухожилия, будто змеи под тонким льдом. Она закричала, но крик вышел из пор на её шее, тысячей микроскопических свистящих дыр, из которых вытягивали длинные нервы массивные пальцы Титана, усевшегося на кресле как пресмыкающийся окружающему шуму зверь. Мужчина напротив неё начал стареть с такой скоростью, что его лицо сползало с черепа как воск, и за десять секунд он прошёл путь от пятидесяти до ста пятидесяти лет, превратившись в нечто, что когда-то было человеком, а теперь напоминало мумию, которое утонуло в жидкой обшивке из металла, яблочного сока, столовых приборов и густых ресниц. Подросток, что уже походил на кусок кривого жёлтого хребта в форме арки, вдруг увидел, как его пальцы стали удлиняться, каждый сустав вытягивался, становясь тоньше, длиннее, и пачка выпала, а пальцы продолжали расти, превращаясь в тонкие, дрожащие щупальца, на которых начинали прорастать глаза, маленькие, мутные, с вертикальными зрачками. У другого пассажира, пожилого мужчины в идеальном костюме, пространство вокруг головы сложилось в неправильную складку. Его левый глаз оказался с правой стороны лица. Рот — на лбу. И он всё ещё был жив, всё ещё дышал, всё ещё пытался кричать, быть может докричаться до жены, которая разошлась сверхгигантской гортанью вдоль всего лайнера и моря, пересекая берег, ударяя силуэты прибережного города гигантскими золотыми серьгами. Она не осознавала слёз, ни смеха внучек, ни предрассудков сына, растворяющихся жидким сиянием в воспоминании, стекающего расплавленной обшивкой лайнера вниз. Сам лайнер корёжило с некоторой частью моря вокруг. Они были как лист бумаги, который кто-то сжал в кулаке, а потом попытался разгладить. Пол в одних местах пошёл волнами, в других лопнул, обнажая технические отсеки, где механики превращались в нечто, растущее прямо из переборок. Стекло иллюминаторов пошло трещинами, но не разбилось, трещины изгибались, ползли по кругу, складываясь в узоры, похожие на письмена, которые нельзя было читать без того, чтобы зубы не начали выпадать из дёсен. И тогда появилась рука. Она пришла из той пустоты, которая была за разрезами. Сначала пассажиры, те, что находились на носу корабля, увидели только тень, огромную, затмевающую небосвод, скользящую по искорёженному небу. Потом тень обрела форму. Пять пальцев. Каждый толщиной с материк. Ладонь, на которой уместились бы океаны, как лужи после дождя. Кожа на руке была покрыта рубцами, шрамами, химерными механическими частями, трещинами, из которых сочился тот же свет, что и из сьеденного солнца. Рука сжалась. Но не в кулак, а в жест, похожий на то, как человек сжимает горсть песка, проверяя, сыплется ли он сквозь пальцы. И сквозь эти пальцы потекло море, ударяссь об гладь оставшейся на земле воды. Та вода, что была внизу, та самая бирюзовая гладь, которая казалась вечной, вдруг поднялась вверх, как будто гравитация перестала быть естественной. Море текло между гигантскими пальцами тонкими струями, потом толстыми реками, потом целыми потоками, и эти водные массы закручивались в воронки, в узлы, которые не могли существовать в трёх измерениях. Рыбы, киты, дельфины, целые экосистемы, всё это летело вверх и в стороны, сквозь пальцы, в шрамы, в ту пустоту, откуда пришла эта рука. А там, за пальцами, в глубине между сухожилиями, лица. Множество лиц. Не человеческих, просто имеющих черты, которые человеческий мозг отчаянно пытался прочитать как знакомые, и каждый раз ошибался. Они смотрели оттуда, из-за заслонки неба, с выражением сытого, спокойного любопытства. Как будто для них весь этот мир, со всеми его людьми, океанами, солнцами и планетами, был просто... консервной банкой, которую они наконец вскрыли. И когда лайнер, искорёженный до неузнаваемости, с существами, которые уже наполовину перестали быть людьми, начал медленно втягиваться в один из шрамов, не падая, а именно втягиваясь, как нитка в игольное ушко, последнее, что увидел последний человек, крепко держащийся за ещё нескольких паникующих людей, прежде чем его тело сложилось в четвёртое измерение, было то, как рука сомкнулась вокруг всего, что осталось от неба. И сжалась. Окончательно.

***

Кабинка туалета. Дверь была притворена неплотно, и сквозь щель просачивался ровный, ничем не примечательный свет университетского туалета. Плитка на стенах была бледно-голубой, больничной расцветки, которую архитекторы девяностых считали успокаивающей. Где-то за стенкой мерно гудела вентиляция, навевая тупое, почти медитативное оцепенение. Она, преподавательница филологии, имени которой никто из студентов не запоминал с первого раза, сидела и смотрела на свои колени. Юбка задралась чуть выше, чем следовало. На правом чулке была стрелка, маленькая, только начавшая ползти вверх. Она машинально подумала, что надо будет заменить, когда вернётся домой. Домой. Через три пары. Потом купить хлеб. Потом позвонить матери, которая уже неделю жаловалась на давление. Обыденность текла в ней, как вода по старой трубе, с лёгким, привычным шумом, который не замечаешь, пока он не прекратится. Он прекратился. Сначала просто пол под её ногами дёрнулся. Коротко, сухо, как будто под зданием кто-то с силой ударил кувалдой по фундаменту. Женщина подпрыгнула от испуга. Что-то ремонтируют? Но строители не заставляют унитаз ходить ходуном, а кафельную плитку издавать жалобный звук, с которым лопается глазурь. Потом был второй толчок. Сильнее. Он пришёл не снизу, а отовсюду сразу, будто само здание сжалось, как кулак, а потом резко разжалось. Она ударилась плечом о перегородку. Бумажный держатель для туалетной бумаги оторвался и упал ей на ногу, лёгкий, пластиковый, но в тот миг показавшийся свинцовым. Где-то за стеной в коридоре закричали. Очень много криков. Крики были разными: высокие, женские, рвущие горло, низкие, мужские, переходящие в рык и детские, самые страшные, обычно умеющие выпускать из себя чистый ужас. Она встала. Ноги не слушались. Одна туфля соскочила, и она наступила босой ступнёй на холодный, влажный кафель. Откуда влага? Она не помнила, чтобы на полу была вода. Потом до неё дошло: это не вода. Это что-то тягучее, маслянистое, просочившееся из-под двери кабинки. Желтоватое. Пахнущее металлом и чем-то ещё, чем-то, от чего желудок сделал кульбит. В коридоре грохнуло. Взрыв? Нет, не взрыв. Звук был глухим, придавленным, как будто взрывалось что-то под землёй, сквозь толщу бетона, и до поверхности доходил только сдавленный выдох. Стекло зазвенело, далеко, но отчётливо. Посыпалось. И следом топот. Десятки, сотни ног, сталкивались, падали, поднимались, снова бежали. Она распахнула дверь кабинки и выбежала из уборной. Коридор был длинным, метров шестьдесят, прямой, как стрела, с высокими окнами по левой стороне. Она видела его целиком, от себя до самого конца, где двойные двери вели к лестнице. Бежевые стены. Пластиковые панели. Огнетушитель в красном кожухе. Доска объявлений, с которой уже слетели несколько листовок и теперь кружились в воздухе, хотя никакого сквозняка не было. И люди. Люди бежали. Молодые парни в толстовках, девушки с распущенными волосами, пожилой профессор из соседней аудитории, который никогда не бегал даже за трамваем, а теперь летел так, будто за ним гналось чудовище. — Что произошло!? — крикнула она. Никто не ответил. Один парень, пробегая мимо, посмотрел на неё пустыми, невидящими глазами, и она поняла, что он вообще не слышит. Мир снаружи был болен. Здания, которые она видела каждый день, библиотека, старый химический корпус с облупившимся фасадом, высотка общежития на холме. Они раздрабливались. Словно под ними, внутри них, в каждом шве между кирпичами, в каждой поре бетона, набухало что-то живое. Земля поднималась волдырями. Пятнами, как сыпь. В одном месте асфальт парковки вздувался пузырём, лопался, и из него вываливалось нечто серое, студенистое, с прожилками, похожими на вены. В другом месте, прямо под фундаментом старого корпуса, почва вздыбилась так сильно, что здание накренилось, замерло на мгновение, а потом медленно, с тошнотворным скрипом, начало сползать вниз, как кусок пирога с тарелки. Руки. Их было много. Они вырастали из этих земляных опухолей — длинные, неестественно тонкие, с пальцами, которые напоминали щупальца. Но это были именно руки, потому что на концах у них были кисти, а на кистях — пальцы. Пять пальцев на каждой. С суставами. С ногтями. Руки двигались медленно, осторожно, даже аккуратно. Они не крушили. Они разбирали. Одна такая рука, размером с автобус, медленно опустилась на группу студентов, которые выбежали из бокового входа. Пальцы сомкнулись вокруг одного из них — парня в синей ветровке — и начали... изучать. Пальцы мягко отделили кожу от мышц, как если бы кто-то снимал с апельсина цедру, стараясь не повредить дольки. Кожа слезла ровным пластом, влажная с внутренней стороны, и упала на асфальт с тихим, неприличным шлепком. Потом пальцы принялись за мышцы, аккуратно разделяя их по пучкам, по волокнам, раскладывая на анатомические составляющие. Парень кричал. Он кричал долго, потому что его гортань и лёгкие были ещё целы, и рука не трогала их, ей было нужно другое. Она изучала. Она разглядывала, как биолог разглядывает препарированную лягушку, но без всякой цели, без всякой науки, просто с сытым, холодным любопытством, запечатлённым в исполинских глазах громадного нагого силуэта: Ростом в 30 метров, разразившееся химерной мускулатурой тело. Он был нагим. Но не в том смысле, в котором наг человек. Нагота этого тела была анатомической, препарированной, казалось, что кожу с него содрали, но не до конца, а оставили лоскутами, которые трепетали на ветру, обнажая мышцы, вены, смесь переливающихся механических веществ с пазами и лопостями. Мышцы были бледными и местами тёмными как гранит. Не тёмно-красными, почти коричневыми коричневыми, почти белыми, и кое-где чёрными как базальт, но при этом живыми они перекатывались под бактериально-зелёной плёнкой, сокращались и расслаблялись без всякого ритма, как будто тело само с собой разговаривало на языке сухожилий. Грудная клетка была асимметричной: левая сторона выпирала вперёд, рёбра проглядывали сквозь ткань, напоминая пальцы сложенной в замок руки. Правая вваливалась внутрь, и там, в этой впадине, что-то мерцало. Орган? Несколько органов? Или просто свет, который не нашёл выхода и застрял в теле, как застрявший крик большой жирной птицы. Густые седые лохмы скрывали лик гиганта, смесь волокон и шерсти. Гигант подхватил ещё 15 людей и одну кошку. Маленький, серый комок, который кто-то из студентов, наверное, подкармливал у чёрного входа. Кошка не мяукала. Она висела вниз головой, её хвост дёргался рефлекторно, но звука не было — горло пережали чудовищные пальцы, аккуратно, почти нежно. Руки существа, вылезшие из стен, позвонков, нарывов вокруг поверхностей здания, начали двигаться. Левая. Та, что была ближе к одной женщине. Пальцы разжались. Три человека опустились, как если бы их положили на невидимую поверхность. Они были живы. Они дёргались, пытались встать, но их тела уже не слушались, потому что, пока они висели в воздухе, пальцы существа уже проникли в них. В сознание, как в рубящие раны. У одного парня зрачки расширились так, что радужка исчезла совсем, и из чёрных колодцев смотрело уже нечто другое. У девушки глаза закатились, но веки не сомкнулись и под белыми белками что-то шевелилось, какая-то помесь, какой-то узор. Существо наклонило голову. Медленно. С хрустом, похожим на треск сухой ветки, но многократно усиленным, хруст шейных позвонков, каждый из которых был размером с автомобиль. Оно рассматривало их. Что-то внутри. А потом его пальцы вошли в головы. Без звука. Без треска черепных костей. Пальцы просто вошли, как входят в воду, и исчезли наполовину, оставив снаружи только фаланги. Люди на земле замерли в неестественных позах, которые с каждой секундой отдалялись частями расплавляющихся тел в анатомических пропорциях, как будто их срисовывали с учебника по биологии. Их рты открылись, но не издали ни звука — дыхание остановилось, сердце билось. Из головы мужчины, того, с расширенными зрачками, начала вытекать жидкость. Она была прозрачной, но с искрами, с мельчайшими вспышками, похожими на далёкие молнии. Существо высасывало её медленно, смакуя, как дегустатор, который пробует редкое вино. Жидкость текла по пальцам, собиралась в капли на запястье, и каждая капля, падая на землю, оставляла после себя не мокрое пятно, а пульсирующую, живую воронку, которая росла, дышала, а потом схлопывалась в точку, издавая тонкий, жалобный звон. Потом пальцы извлекли нечто другое. Маленькие, мерцающие комочки. Нейроны. Целые грозди нейронов, всё ещё связанных друг с другом тончайшими нитями, похожими на паутину. Существо поднесло их к одному из своих глаз — серому, бездонному и замерло. Оно смотрело. Сквозь них. Оно видело, как внутри этих крошечных клеток рождаются и умирают электрические импульсы, как бегут по аксонам сигналы, как синапсы щёлкают, передавая неведомые послания. Оно видело мысль. Мысль как структуру, как архитектуру, как сплетение молекул, которые складывались в предложения, в образы, в воспоминания. Мужчина, у которого извлекли нейроны, был ещё жив. Его выпавшие глаза смотрели в никуда, рот шевелился, но вместо слов оттуда выходил только пар — тёплый, влажный, пахнущий озоном. Существо отбросило первый комок нейронов, взяло второй. Этот был другим. Внутри него что-то горело оранжевым, тёплым светом. Эмоция. Женщина, наблюдавшая из коридора, вдруг поняла, что видит цвет страха. Но это сильное ощущение — цвет. Оранжевый с красными прожилками, пульсирующий, как сердечная аритмия. Существо сжало этот комок, и страх выплеснулся наружу из самой атмосферы. Всё вокруг на миг стало оранжевым, и каждый, кто был в радиусе ста метров, включая саму женщину, почувствовал, как в их груди распускается незнакомый чужой ужас. Третье тело — розоволосая дева. Существо потянулось к ней, и его пальцы вошли мягче, чем в предыдущих. Оно что-то искало. Перебирало содержимое её грудных костей, таза, черепа, как перебирают старые фотографии, откладывая одни, вглядываясь в другие. И нашло. Из её головы вытекло нечто, что не было ни жидкостью, ни тканью. Это был образ. Целая сцена, застывшая в воздухе, как трёхмерная голограмма: маленькая девочка на качелях, мать, толкающая её в спину, жёлтые листья, солнечный зайчик на пряжке ремня. Воспоминание. Существо наклонило голову к другому плечу, и его глаз — этот бездонный, серый глаз начал вбирать в себя эту сцену. Качели втянулись в зрачок. Девочка — за ними. Мать. Листья. Густая трава и аромат цветов. Всё это исчезло в серой жидкости, и на мгновение женщине показалось, что она увидела, как внутри глаза, далеко-далеко, эта маленькая девочка продолжает качаться. Вечно. Под надзором холодного, изучающего взгляда. Кошка. Существо не забыло про кошку. Оно поднесло её к другому глазу, и его пальцы, те, что держали серый комок, вдруг стали нежными. Почти ласковыми. Они гладили её по спине, и шерсть вставала дыбом не от страха, а от чего-то другого, от того, что пальцы касались не тела, а того, что внутри тела. Сознание кошки было маленьким. Компактным. Почти прозрачным. В нём не было воспоминаний о маме, не было страха перед экзаменами, не было планов на вечер. В нём был только сон — тёплый, мурлыкающий, пахнущий мусором и картонкой. Существо втянуло этот сон одним глотком, и кошка обмякла, став просто куском мяса, который упал на землю, не издав ни звука. А потом существо подняло голову. Все тридцать метров его тела выпрямились, и женщина увидела, как под чёрной, лоскутной кожей перекатываются мышцы, как внутри грудной клетки, в той самой впадине, загораются новые огни — пятнадцать маленьких, мерцающих точек. По одной на каждого человека. Но затем точек становилось больше, и каждая становилась ярче, пронзая тьму. Оно вбирало в себя их сознания. Оно раскладывало их по полочкам, по категориям: страхи в одну кучу, мечты в другую, сожаления в третью, а самые яркие, самые сочные фантазии в четвёртую, самую глубокую, куда женщина не могла заглянуть, потому что её собственное сознание начинало трещать по швам от одной попытки. И тогда оно заметило её. Один из глаз, тот, что был повёрнут к зданию — моргнул. Веко, тяжёлое, как штора, опустилось на секунду и поднялось снова. И в этот миг женщина поняла, что всё это время оно знало о ней. Оно просто ждало. Потому что ей, в отличие от тех, не нужно было подходить ближе. Она сама была на пути. Её сознание — её мысли, её воспоминания, её страх, её надежда на то, что она успеет добежать до выхода, всё это вдруг стало незначительным. Она ощутила, как кто-то взял её самые потаённые фантазии и вывернул их наизнанку, как перчатку. Там было утро воскресенья, когда она пила кофе и смотрела, как снег падает на балкон. Там был поцелуй, которого никогда не случилось. Там была мама с давлением, которой она так и не позвонила. Там был стыд за лишний вес. Там была гордость за единственную статью, которую никто не прочитал. Существо взяло всё это. Нежно. Аккуратно. Как берут хрупкую вещь, чтобы рассмотреть на свету. И когда оно начало вытягивать из неё эти образы — один за другим, нить за нитью, она почувствовала, как её тело становится лёгким. Слишком лёгким. Как будто всё, что делало её человеком, вытекало через невидимую трубочку, и на месте этих утекающих мыслей оставалась только пустота. Холодная. Тихая. Белая. Стражи, люди, гемианы, здания, пролетающие корабли, всё и все без исключений в хаотичном порядке искажались, сливаясь с атмосферным воздухом. Дуга толстого языка уже сняла с другой особи всё — одежду, покровы. Кожа, жировая прослойка, фасции, всё лежало рядом, аккуратно разложенное по кучкам вместе с молекулами бетона, металла, кислотной пищи. Пальцы проникли в очередную грудную клетку, и оттуда, изнутри, послышался влажный, чмокающий звук. Рука вытащила сердце. Оно ещё билось, сокращалось в воздухе, разбрызгивая кровь, которая теперь казалась неестественно яркой. Пальцы повертели его, как незнакомый механизм, потом положили обратно, но не туда, откуда взяли — а в разрез на бедре, будто проверяя, можно ли пересадить орган в другое место. Двое стражей, прилетевших с другого конца улицы сюда, к месту, где здания искажались и деформировались подобно движущимся змеиным телам, атаковали гигантское человекоподобное существо дальнобойными разрывными снарядами, но те только пощекотали химерный трицепс и челюсть Титана, вальяжно усевшегося на одном бедре вокруг обломков концертного зала. Тяжело отхаркиваясь слюной, стражи оказываются раздавлены мощным ударом исполинской пульсирующей вены, сдавленной тонкими вибрирующими механизмами.