Водовороты и омуты

*** Первой мыслью Кеннета о Томасе Барроу была: «Пресвятые команчи!» Второй – что он, пожалуй, не встречал в своей жизни такой красоты. А чуть позже, весело отбиваясь от чуть напыщенной лакейской услужливости, Кеннет невольно представил, как поздно вечером это ходячее совершенство мирно пьет чай в обществе какой-нибудь симпатичной горничной, и даже позавидовал неизвестной даме – легкой, насмешливой завистью, потому что не умел иначе. Несколько дней спустя Кеннет Уолш пришел к выводу, что мог ошибиться на счет горничной, и что вечерние чаи вполне могут проходить в обществе смазливого лакея. В любом случае, это подчеркнуто-холодное британское чудо никак не может быть бесхозным, ведь правда? На том бы ему и успокоиться, тем более что Даунтон и без Томаса Барроу оказался приятнейшим местом; «идеальное место преступления», как сказал он в завершение беседы с дворецким Карсоном, и поспешил свести все к шутке, когда старика заметно передернуло. «Вот идеальный слуга, - размышлял Кеннет, скрупулезно заполняя очередную страницу верного блокнота. – Предан семейству до мозга костей, прикроет хотя бы и убийство, лишь бы не случилось скандала…» Кеннет давно вынашивал идею детективного романа – непременно в чопорном и старомодном, но чисто британском духе; все должно было завариться в древнем, разваливающемся родовом имении, в удушливой атмосфере цепляющегося за жизнь прошлого; и, конечно, Кеннет не собирался обойти вниманием слегка протухшие семейные тайны, грязные интрижки «уважаемых» аристократов, по мере расследования всплывающие на поверхность провинциального аристократического болота. Планировались и молчаливые, но много знающие слуги, и наивный арендатор, влачащий жалкое существование, и любовная линия – и, само собою, трупы. Кеннет Уолш давно мог бы набросать текст на скорую, что называется, руку, но его обуревало желание расписать все так достоверно, как только возможно. Потому он и воспользовался удачным стечением обстоятельств и буквально напросился в гости. К тому же, он считал нелишним познакомиться наконец с кузеном, из-за женитьбы которого вся ирландская родня стояла, как говорится, на ушах. Итак, Кеннет Уолш приехал и, пользуясь счастливым своим талантом располагать к себе людей, беззастенчиво пускал его в ход. Ему понравился Даунтон, и понравился кузен Том, и Кеннет сочувствовал ему совершенно искренне – будучи с рождения американцем, а так же в силу легкого характера, он не разделял обидчивой ирландской спесивости, и не понимал ее. Зато кое-что соображал в других чувствах. Его заинтересовали хозяева поместья – и заинтересовал самый красивый из виденных им когда-либо мужчин. Кеннет не расспрашивал прямо – слишком сильный интерес мог вызвать всякие слухи, благо идиотов в мире всегда хватало; но путем окольных рассуждений и мягких подталкиваний кое-что выудил. Томаса Баррооу считали бесчувственным, бессердечным, интриганом, хамом, расчетливой сволочью, которую непонятно как терпит его светлость. Что ж, Кеннет Уолш встречал в своей жизни и людей бессердечных, и грубых, и откровенно жестоких, но осторожные наблюдения непосредственно за объектом внезапного интереса заставляли усомниться в данных тому нелестных характеристиках. Холодность – да, высокомерие, скорее всего, наигранное – сколько угодно, расчетливая лакейская угодливость – так ведь работа у него такая, хочешь -не хочешь, а прогнешься под местные правила. Что до бессердечности и прочего, то у Кеннета возникли серьезные сомнения по данному поводу. В перехваченных украдкой взглядах Кеннет сумел разглядеть и усталость, и раздражение, и насмешку, но никак не расчетливый холодок истинной бесчувственности. Когда Кеннет Уолш поймал себя на том, что этот самый Томас привлекает его не только как интересный типаж, но и во вполне конкретном смысле, он дал себе вечер на раздумья. По всему судя, Томас «просто Барроу» по вечерам не пил ни с кем чай, и ничья рука не тянулась, чтобы растрепать его идеально прилизанные темные волосы… Но согласится ли он на необременительную связь? - Что ж, не спросишь – не узнаешь, - философски решил Кеннет, и уже следующим вечером пригласил Томаса к себе – поболтать. Тут все было чисто – весь дом был в курсе, что мистер Уолш предпочитает расспросы с глазу на глаз, и даже вечно озабоченный соблюдением приличий мистер Карсон не счел зазорным подняться наверх и провести в гостевой комнате добрых полчаса. Когда объект долгих и пристальных наблюдений оказался так близко, Кеннет смог вдоволь налюбоваться правильными чертами и чуть отстраненным, как бы внутрь себя обращенным взглядом. Он засыпал «просто Барроу» вопросами – в будущем детективе непременно найдется место и для младшего дворецкого, идеально вышколенного, слишком много знающего и, быть может, одержимого тайными страстями… А потом безо всяких прелюдий, будто ныряя в манящий речной омут сразу с головой – накрыл руку Томаса своей. Рука – сухая, приятно прохладная – ощутимо вздрогнула. «Просто Барроу» поднял на Кеннета глаза. Удивление, недоверие, отчетливый испуг – и здесь Кеннет едва не поверил в симпатичную горничную – и какая-то робкая надежда, которую Томас немедленно попытался придушить. Спрятался за высокомерной маской идеального лакея, но Кеннет уже понял главное и поспешил задать вопрос. «Бесчувственный и бессердечный? – подумал Кеннет со странным торжеством. – Ха!» Он не собирался настаивать, а тем более принуждать – но, прежде чем перейти к более серьезным действиям, он хотел получить согласие. Или отказ. Сгодился бы даже удар в мор… Главное – сразу же внести ясность. На этом постулате Кеннет Уолш держался всю сознательную жизнь. «Просто Барроу» - Томас – разлепил наконец-таки свои восхитительные губы и произнес именно то, чего Кеннет так отчаянно желал. Он едва не рассмеялся от облегчения, но вовремя осадил себя – в данном конкретном случае излишнюю радость вполне могли счесть насмешкой, если не издевательством. Но радость так и переполняла Кеннета, потому он перегнулся через глупый столик и поцеловал это растерянное, все еще настороженное британское совершенство, надеясь, что эта маленькое вступление поспособствует кое-чьему успокоению. Пока Томас – никаких «просто Барроу», по крайней мере, в ближайшие несколько часов – как-то чересчур медленно шел к двери, Кеннет стоял на месте, чуть улыбаясь. Достигнув цели, Томас повернул голову, бросая короткий взгляд через плечо. - Можешь уйти, если хочешь, - сказал Кеннет. – Тебе решать. Он очень старался, чтобы голос его звучал спокойно, но сердце все же предательски екнуло, когда Томас протянул руку к чертовой дверной ручке… и резко повернул торчащий из скважины ключ. Сердце Кеннета радостно заколотилось, по телу пробежала знакомая дрожь – предвкушение, сладкое и болезненное, ион порадовался про себя, что заранее снял хотя бы идиотский галстук – что поделаешь, если у этих аристократов даже в уборную принято ходить при полном параде? Пока Томас шел – теперь уже к нему, но все равно ужасающе медленно – Кеннет счел вполне своевременным избавиться от пиджака. И невольно облизнул губы, думая о том, как будет избавлять Томаса от его «дворецкого» облачения. Томас приблизился наконец, остановился на расстоянии вытянутой руки. Смотрел из-под опущенных ресниц, и Кеннету безумно хотелось увидеть, что же такое пытаются от него скрыть, к чему эти глупые паузы – теперь-то, когда короткий щелчок дверного замка расставил все по своим местам? Но Кеннет словно разучился говорить. И шевелиться. И, черт возьми, думать более или менее связно. «И что, этим вот закончится? Так и будем стоять, будто два кретина?» Кеннет тряхнул головой, подаваясь вперед – пускай он будет проклят, если теперь позволит Томасу передумать; но тут и Томас, слава всем богам, наконец-таки отмер, и поднял на Кеннета взгляд, полный такой пронзительной благодарности, что выдержать это спокойно смог бы только отборный мерзавец. - Не нужно, - прошептал Кеннет, послушно давая обнять себя за пояс. - Что? – спросил Томас шепотом, и Кеннет выругался про себя, и торопливо обхватил такое желанное, такое несовершенное совершенство за шею. - Меньше слов, - выдохнул Кеннет в чуть приоткрытые губы Томаса. - Гениальная идея, мистер Уолш. Кеннет сказал – но только после того как поцелуй завершился – сказал, чуть насупив брови и продолжая обнимать Томаса: - Давай-ка условимся с тобой, пока котелок еще варит: никаких «сэров» и «мистеров» в этой комнате…А тем более, в постели. Не то покусаю. Томас взглянул почти насмешливо: - Быть может, мне нравятся подобные штуки. Кеннет расплылся в улыбке: - Вот и посмотрим. И запустил наконец пальцы в идеальную – пока еще – прическу Томаса Барроу. *** В интимном плане Кеннет был истинным демократом: одинаково наслаждался и будучи ведущим, и подчиняясь чужому напору; своей слабостью он считал любовь к тем позициям, которые позволяли видеть лицо партнера на всем протяжения, так сказать, действа. Раздевая Томаса («Ну и как расстегнуть эту дьявольщину? Ч-черт, а я-то думал, только дамские корсеты бывают такими…» - «И много ты расстегнул дамских корсетов?» - «Ни единого, по правде говоря, но наслышан»), Кеннет жадно разглядывал открывающиеся красоты и повторял про себя, что обязательно должен, просто обязан, попробовать это все и на вкус, и наощупь, и желательно не один раз. Без одежды Томас оказался еще лучше, чем в черной своей ливрее. Кеннет навис над ним, опираясь на руки, вглядывался жадно и без тени смущения. - Ты не против? – уточнил он зачем-то – быть может, именно затем, чтобы увидеть, как темные ресницы Томаса медленно опускаются в знак полной покорности. Кеннет дал себе еще полсекунды – полюбоваться раскрасневшимся, сгорающим от ожидания Томасом, - прижался ртом к самой восхитительной во всей, чтоб ее, Британии, шее, по достоинству оценил выгнувшееся ему навстречу сильное тело, вспомнил внезапно кое-о-чем и отстранился – с величайшим сожалением и виноватой улыбкой. - Совсем о ней позабыл, - прошептал он извиняющимся тоном. И поцеловал еще раз, и подумал с неожиданной для самого себя злобой: «Что это за мразь была, из-за которой ты так боишься поверить?» Потому что Томас при этих словах замер, и снова постпешил спрятать глаза, и лицо его едва не преобразилось в неподвижную маску, жуткий слепок с давно умершего лица. - Ты ведь давно ни с кем..? – спросил Кеннет мягко, пытаясь вспомнить, куда же задевал чертову жестянку. – Я угадал? - Нужны точные цифры? – выдавил Томас, безуспешно пытаясь скрыть облегчение. - Обойдусь как-нибудь, - ответил Кеннет, вынужденно покинув и постель, и лежащее в ней совершенство по имени Томас. – Карман, еще карман… Ага, вот ты где! Он выпрямился и поднял руку, победоносно потрясая некой круглой баночкой. - Снадобье для рук, - провозгласил он. – Но для наших целей и это сойдет. Он поскорей вернулся обратно, швырнув жестянку на покрывала и обхватывая Томаса обеими руками. - Стянул ее сегодня в деревенской аптеке, - прошептал он между коротким, отрывистыми поцелуями. – Или купил? Взял вроде как без спроса, но деньги на прилавке оставил… Томас курил, сбивая пепел в стоящий на его животе пустой бокал. Кеннет устроился на боку, чтобы удобней было любоваться, и думал о том, что одного раза здесь явно недостаточно. И двух, скорее всего, тоже. И как же здорово, что он все же не передумал и приехал в эту очаровательную английскую глушь. А еще о том, что в ближайшее время нужно бы уточнить по поводу кое-чьего интриганства, раз уж с бессердечностью и бесчувственностью они сегодня разобрались. Томас неторопливо поднес сигарету к губам. Кеннет задумчиво провел по его груди кончиками пальцев. - Что за шрам у тебя на запястье? – спросил он, мягко отбирая сигарету – своих было полно, но за ними нужно было идти в другой конец комнаты, и потом, куда приятней вот так, лишний раз прикасаясь к чужим теплым пальцам. Томас принял сигарету обратно: - Память о войне. Кеннет зачарованно уставился на узловатый рубец: - Боевое ранение? - Можно и так сказать, - усмехнулся Томас криво. Кеннет в последний раз затянулся и бросил окурок в бокал. - Первым бросился в атаку? - Подставился под германскую пулю, - ответил Томас с неожиданной злостью. – Трясся от ужаса и молился об одном: чтобы добрые хирурги не оттяпали. Он порывисто сел, не забыв, впрочем, отставить полный пепла бокал в сторону. - Эй, - тихо сказал Кеннет, - я не собирался тебя осуждать. И в доказательство погладил Томаса по бедру. Тот не желал успокаиваться: - Тебе не понять. Если не побывал в том аду – не поймешь. И ради чего? Ради чего все было – бомбы, пули, поганый иприт, все эти мальчишки, которые так радостно рвались на бойню, а потом умирали, как… Томас развернулся, глядя на Кеннета сверху, и взгляд его был неприятным. - Я не собирался подыхать, как другие – и я в конце концов вырвался оттуда. Как бы это ни называлось. - Ты даже представить себе не можешь, как я счастлив, что ты когда-то... Томас, я правда не осуждаю. Эта война, это было… - Бессмысленная, кровавая мерзость, вот чем была эта война. Кеннет вздохнул, принимая сидячее положение. - Будь хорошим дворецким, дай еще одну сигаретку. Томас впился в его лицо странным взглядом широко распахнутых глаз. - Надеюсь, ты не додумаешься писать мне писем, - сказал он. Насчет писем Кеннет недопонял, но момент был явно неподходящим для расспросов. Да и стал бы Томас вдаваться в подробности? Кеннет заподозрил, что Томас уже пожалел о своей почти откровенности – судя по напряженному лицу и слишком быстро закончившейся сигарете. - Я пойду, - сообщил Томас, едва докурив. - Ага, - усмехнулся Кеннет… И цепко ухватил Томаса за руку, пресекая всякие попытки к бегству. *** Новый день радовал дивной погодой и ослепительно прекрасным Томасом Барроу. «Это из-за меня» - думал Кеннет не без некоторой гордости, и старался не искать взглядом это британское чудо каждые пять минут. Хотя он давно знал о странном феномене «высших» слоев – умении упорно не замечать тех, без кого все эти аристократы банально бы померли с голоду – всю прочую прислугу нельзя было сбрасывать со счетов. Слуги могут иметь секреты от хозяев, хозяева от слуг – никогда. Поэтому Кеннет крепился изо всех своих сил, находя утешение в ожидании новой встречи. Томас обещал – после серии коварных маневров со стороны одного обаятельного американца – прийти еще раз, и Кеннет имел все основания предвкушать и надеяться. После завтрака, чересчур, по мнению Кеннета, затянувшегося, он решил предпринять небольшую прогулку в компании кузена Бренсона – с целью укрепления родственных связей в том числе. Но в основном для того, чтобы не наткнуться на «просто Барроу» где-нибудь в укромном углу и не натворить веселых глупостей. Том Бренсон был деловит и печален, и так убедительно распинался о реорганизации поместья, что Кеннет счел нужным внести в свой любимый блокнот кое-какие заметки. - От всего сердца желаю тебе удачи, - кузен. Том покосился недоверчиво и спросил невпопад: - Не собираешься заодно в Ирландию? Кеннет почесал в затылке: - Это было бы интересно, но я вряд ли успею. «Тем более, в вашей распрекрасной глуши у меня нашлось занятие поинтересней семейных чаепитий» Том Бренсон вздохнул: - Родные не одобрили мой брак с Сибил, - подбородок Тома дрогнул, и Кеннет Уолш полез было в карман за платком, но обошлось без рыданий. - Что с них взять? Ирландская спесь, - для верности Кеннет скорчил надменную, не хуже, чем у дворецкого Карсона, физиономию. - Так никто не говорит, - невольно улыбнулся Бренсон. - Знаешь, моего папашу тоже не одобряли, что не помешало ему неплохо устроиться за океаном. - Она была особенной женщиной, - горячо заверил Бренсон. – Второй такой нет. Кеннет понимающе кивнул и осторожно приобнял кузена за плечи. - У тебя чудесная дочурка, Том. Бренсон улыбнулся с неловкой нежностью: - Знаю, Кеннет. Знаю. Ради нее только и живу. *** Прогулка по местным полям пробудила в Кеннете аппетит поистине зверский, а до обеда было еще далеко. - Все-таки они сумасшедшие, эти англичане, - беззлобно ворчал Кеннет, пробираясь в кухню как заправский ворюга. – Обедать в тот час, когда у нормальных людей уже подают ужин! Уже в середине лестницы нос Кеннета учуял дивный аромат свежайшей выпечки. Рот немедленно наполнился вязкой слюной. Кеннет Уолш замер на узкой ступеньке, старательно прислушиваясь. Внизу царила дивная тишина – видимо, суровый Карсон разогнал слуг по многочисленным залам и комнатам старинного дома, дабы несчастные не зря кушали свой хлеб. Хотя, если то, что так дивно и волнующе пахнет, предназначено для них, то следует снять шляпу перед здешней кухаркой. - Миссис Патмор, так, кажется? – промурлыкал Кеннет, водя носом в воздухе. – Что ж, оценим ваши таланты, дражайшая миссис… - А скалкой по темечку не хотите ли, мистер… Ох. Круглолицая миссис Патмор слегка побледнела, узнав в неудавшемся похитителе выпечки хозяйского гостя. Ее испуг был так искренен, что Кеннет даже слегка устыдился своего неблаговидного поведения. - Не стоит доходить до крайностей, мадам, - улыбнулся он расстроенной кухарке со всем старанием. – Простите, если напугал, но дивным ароматам ваших кушаний противиться невозможно. Миссис Патмор зарделась от удовольствия. Кеннет Уолш изобразил восхищение (совершено искреннее), и раскаянье (не то чтобы очень). Кухарка прикрыла рот пухлой рукой и захихикала как девчонка. - Дейзи, милая! – позвала она, чуть кокетливым жестом поправляя белоснежный свой чепец. – Завари, будь добра, чаю. - На троих, пожалуйста, - поспешил дополнить Кеннет. И проверил, на месте ли его любимый блокнот. - …так вы говорите: мел вместо муки? - Истинно так, мистер Уолш! Ох и зла я была на этого поганца, вы бы только знали. - Могу представить… И что же, многим он так подсобил? - Только нам, не то его бы непременно поколотили. - Дейзи, милая, как грубо! - Ну это же правда чистая! В деревне его и так не особенно любят, а успей он поторговать и там… - Да уж, кое-кому только дай повод. Но я вам, мистер Уолш, откровенно скажу: никто его здесь особо не любит. - Но ведь не гонят взашей. - Это да. Кто его знает, почему. - Наверное, ваш сэр Роберт видит в мистере Барроу что-то такое, чего не замечают другие. - Чего ж тут замечать? Поганец и есть. - Зато вы, миссис Патмор, настоящая искусница! - Скажете тоже… Кеннет прилежно разбирал свои заметки до самого обеда. За какую-то неделю он собрал материала не на одну, а, пожалуй, на две книги, что не могло не радовать. Удовлетворение от хорошо проделанной работы смешивалось с радостным нетерпением, и Кеннет то и дело ловил себя на том, что напевает вполголоса на мотив популярной песенки: «Что же ты такое, мой милый Томас Барроу?» Рассказанная под чай с яблочным пирогом история неудавшейся спекуляции одновременно смешила и вызывала сочувствие. - Да уж, приятель, - посмеиваясь, поведал Кеннет громоздкому зеркалу в позолоченной раме. – Карьера мелкого жулика по плечу не всякому. Он послал улыбающемуся отражению воздушный поцелуй, захлопнул свой блокнот и рухнул на постель, раскинув руки. Мечтательная улыбка не сходила с его лица. Мысли в голове вертелись все больше волнующие и весьма, весьма приятные. *** Томас возник на пороге все еще в напыщенном «дворецком» виде, да еще с подносом наперевес. - Бренди? – весело удивился Кеннет, поскорей пропуская долгожданного гостя в комнату. - На случай, если бы я встретил кого-нибудь в такой час, - пояснил Томас самым лакейским тоном. Кеннет рассмеялся негромко: - А наутро стали бы болтать, что мистер Уолш, мол, не дурак выпить, - он отобрал у Томаса поднос и мягко погладил Томаса по бледной щеке. – Итак, я раскусил твой коварный план, «просто Барроу» Губы Томаса дрогнули, но улыбки Кеннет не дожался. - Учитывая ваш легкий нрав, мистер Уолш, подобную слабость вам простят. Кеннет невнятно хмыкнул и приступил сразу к поцелуям. Томас не отставал, и, судя по его напору, был решительно настроен выжать из ситуации все, что только возможно. Едва ли Кеннет Уолш возражал против такого решения. Тем более не имел он причин для недовольства, когда Томас, с явным сожалением прервав поцелуй, подтолкнул Кеннета в сторону постели. - Какой нетерпеливый Томас, - пробормотал Кеннет, облизывая горящие губы. - Заткнись, - отозвался Томас резким шепотом. В темных его глазах читалась обреченная решимость. Словно Томас Барроу вознамерился нырнуть с головой в опасный речной омут. - Вздумал сегодня командовать? – улыбнулся Кеннет, покорно отступая в нужном направлении. - Да. Еще один шаг приблизил их к желанной цели. - Хорошо, - сказал Кеннет, прикрывая глаза. Томас крепче сжал руки, целуя его напористо и почти грубо. Кеннет вцепился пальцами в лацканы глупой ливреи, мечтая о том, чтобы между ними двумя было как можно меньше бессмысленных тряпок. Упругая мягкость матраса приняла жадно целующих друг друга мужчин. Кеннет всхлипнул в горячий рот Томаса, запуская пальцы в идеальную прическу. - Давай же, - потребовал он, но у Томаса Барроу имелось свое мнение по поводу дальнейшего. Несмотря на растущее возбуждение, он нашел в себе силы чуть ослабить объятия и приподняться над Кеннетом, вглядываясь в его беззащитное сейчас лицо. - Нельзя так смотреть, Томас Барроу, - сдавленно проговорил Кеннет, ничуть не смущаясь тяжелого взгляда. – Не в такие моменты. - Считаешь, тебе одному позволено пялиться? – серьезно спросил тот и, не дожидаясь ответа, ужом скользнул вниз – с совершенно ясными намерениями. - Пресвятые команчи, - простонал Кеннет, с радостью отдаваясь на милость Томаса. Реальность превзошла самые пикантные фантазии, и будь Кеннет в состоянии соображать, он непременно задался бы вопросом, где именно выучился Томас подобному обращению. А пока ему пришлось ограничиться тем, чтобы впиться зубами в собственную свою ладонь, чтобы заглушить дивные, но совершенно непристойные звуки, которые рвались из его груди благодаря кое-чьим стараниям. Но, несмотря на принятые меры, Кеннет едва не заорал на весь дом, когда Томас вытворил своим восхитительным, божественным языком нечто совсем уж невероятное… и внезапно бросил Кеннета, что называется, на произвол судьбы. Кеннет, оглушенный, с бешено колотящимся сердцем, распахнул затуманенные глаза и простонал: - Подлец… - Я знаю, - Томас смотрел в упор, без тени улыбки, со злобной решимостью во взгляде, и будь Кеннет в состоянии думать, он, конечно же, попытался бы решить эту, так неожиданно подброшенную ему задачку. Впрочем, завтра времени для раздумий будет предостаточно; а в эту мучительно тянущуюся минуту Кеннет отчаянно хотел одного. Одного такого прекрасного, такого пугающего, такого… Такого Томаса. Кеннет улыбнулся – хотя один дьявол знал, чего ему это сейчас стоило, - уперся взмокшими ладонями в матрас, заставляя звенящее от неутоленной страсти тело принять сидячее положение. - Не выпущу ведь, пока не закончишь, - прошептал он, осторожно придвигаясь поближе к застывшему у него ногах Томасу. Заметно припухшие, влажные губы этого мучителя дернулись в странной полуусмешке, прежде чем Кеннет впился в них голодным поцелуем. - Думал меня напугать? – прошептал он, медленно отстраняясь. – Не выйдет, милый мой Томми. Лицо Томаса исказила короткая, болезненная судорога. Он резко вскинул руку, сжимая шею Кеннета – не смертельно, да, но вполне ощутимо. - Не называй меня так, - чуть не прошипел Томас Барроу. – Никогда. Кеннет не отвел взгляда: - Как тебе будет угодно… Томас. И погладил горячие сильные пальцы, так нахально устроившиеся на его собственном, между прочим, горле. «Ох, Томас, Томас, что ты творишь, для чего, докопаюсь ведь!» Но это потом, а сейчас Кеннет прилежно дождался, чтобы красивая маска напротив снова стала похожей на живое лицо. И тогда лишь, сохраняя, насколько было возможно, спокойствие, убрал руку Томаса со своей шеи. - Продолжим все-таки? – спросил он, улыбнувшись почти безмятежно. Удивленное облегчение, промелькнувшее в глазах напротив, вполне удовлетворило Кеннета Уолша. - Сегодня ты главный, я помню. Он не отказал себе в маленьком удовольствии – поднес руку Томаса, ту самую, что так пугающе сжимала его шею, к слегка пересохшим губам. "Лучшая защита - нападение, не так ли, распрекрасный мой Томас Барроу?" *** Умывшись, Кеннет первым делом припрятал так и не раскупоренную бутылку под удивительно крепкую, как выяснилось минувшей ночью, кровать. Мечтательная улыбка не сходила с его лица. - Томас, Томас, Томас, - на разные лады напевал он, выбирая костюм для утреннего, так сказать, выхода в свет. Кеннет Уолш был не из тех, кого легко испугать, а тем более – отпугнуть; и если «просто Барроу» преследовал вчера именно такую цель, то он сильно просчитался. Оставайся Томас таким же растерянно-податливым, как в первый раз, Кеннет наверняка успокоился бы на уже собранном материале; но распрекрасный «просто Барроу», явно того не желая, растормошил разом и опытного репортера, и почти-автора детективного романа, и теперь-то уж Кеннет Уолш не намерен был останавливаться, пока не докопается до сути. Он бросил взгляд на висящие на стене часы, ни в коем случае не желая пропустит завтрак. Томас обязательно будет присутствовать по долгу службы, а Кеннет намеревался провести эдакий сравнительный анализ… И пускай его покусает хозяйская псина, если он и сегодня не разглядит чего-нибудь интересного. Быть может, даже слегка ослепнет от чужого сияния. Кеннет охотно принял роль послушного мальчика – в конце концов, разнообразие придает остроты даже мимолетным романам, - и отнюдь не был разочарован. Томас, похоже, дал себе полную волю, и то обстоятельство, что пресловутая кровать все еще стояла на всех четырех своих ножках, делало честь мастеру, сделавшему ее. После Томас курил и молчал, словно чертова рыба. Кеннета уже понемногу грызло любопытство, но он решил побыть послушным еще немного, потому смирно валялся рядом, то и дело перехватывая сигарету из расслабленных пальцев такого умиротворенного – после всех-то фокусов - «просто Барроу». Так же молчаливо Кеннет наблюдал за тем, как Томас старательно облачается в свои дворецкие тряпки, пытаясь при этом «держать лицо». Кеннет Уолш оценил и подчеркнуто-равнодушное выражение, и быстрый, искоса взгляд в свою сторону – смесь гордыни, вины и, пожалуй, удивления, - и решил, что вот сейчас самое время вылезти из-под пропахшего развратом покрывала. Халат? Какого, право же, черта? Чего прекрасный Томас еще не видел? Кеннет удачно поймал его на выходе, как раз в тот момент, когда пальцы Томаса уже обхватили массивную с виду дверную ручку. Томас застыл, почувствовав прикосновение к плечу. Кеннет прекрасно видел, как напряглась эта совершенная, обтянутая черной тканью спина. - Надеюсь, ты навестишь меня завтра, - сказал Кеннет каким-то до удивления будничным голосом. Обтянутая черным спина вздрогнула. - Ты действительно хочешь? Кеннет позволил себе улыбку: - А ты будто нет. Томас не отвечал и не оборачивался, но показательно распрямленные плечи его слегка поникли. Кеннет вздохнул – теперь ведь точно не отстану, пока не докопаюсь… Он обхватил неподвижного Томаса за пояс, прижался всем телом, зарылся носом с прилизанные – снова! – волосы на затылке: - Томас, Томас, Томас… Я ведь вырос на ферме, в Нью-Джреси. Меня всякими штучками не проймешь. - Так вот откуда твои вульгарные манеры, - в голосе Томаса явственно слышалась улыбка, и Кеннет остро пожалел, что не видит сейчас его лица. - Ага. - И вот это. - Ага. -…Проблема в том, что иногда я сам не понимаю, чего хочу. - Все ты понимаешь, - промурлыкал Кеннет, наслаждаясь мягкостью волос Томаса и запахом – и его собственным, и тем, который пропитал их обоих после всего, что они сегодня вытворяли. - Все ты прекрасно понимаешь, «просто Барроу». - Я… подумаю. - Ага, - короткий поцелуй в затылок. – Уж сделай такое одолжение. Томас вполне оправдал ожидания и сиял сегодня до того откровенно, что Кеннет про себя диву давался, отчего все присутствующие сэры и леди не предлагают ему поближе к вечеру поработать в качестве светильника. Кеннет с аппетитом умял все, что было в его тарелке, насладился утренним чаем и пустой, но бодрой светской беседой, а под самый, так сказать, занавес обратил внимание на мелкого смазливого лакея, который слишком уж часто поглядывал в сторону «просто Барроу». Кеннет считал себя слишком несерьезным для ревности, да и в данном случае не имел никаких прав на подобные чувства, но все же решил в ближайшее время побеседовать с этим мальчишкой с глазу на глаз. Мальчишка – Джеймс – был как будто польщен, и отвечал с истинно лакейской угодливостью, но стоило Кеннету попытаться перевести разговор на интересующий его предмет – откровенно замаялся, и отвечал невпопад, и Кеннет снова вернулся к лакейским будням, от греха подальше. Но мальчишку Джеймса на заметку взял. Томас все-таки и пришел, и снова с бутылкой и стаканом. - Сжалься, о великий и безжалостный «просто Баррооу»! – не удержался от смеха Кеннет. – Я все равно столько не выпью, а домой не повезу – не силен, знаешь ли, по части контрабанды. Томас слегка нахмурился, но не сумел долго оставаться серьезным – рядом с Кеннетом вообще сложно было сохранять мрачную мину, если тот находился не на похоронах или осознанно не подыгрывал собеседнику – как, например, прошлой ночью… Кеннет – в который раз за свою непутевую жизнь – благословил бога и родителей за собственный легкий нрав. Человек иного склада потерпел бы с Томасом полное фисако – и, пожалуй, в этом-то была самая суть, так сказать, корень если не зла, то многих проблем – это уж точно. - Тебе получше, надеюсь? – спросил Кеннет благожелательно, отбирая ненужный поднос. Сегодня Томас не выглядел так, словно ему предстояло на рассвете взойти на плаху, и это не могло не радовать. А тщательно скрываемая вина во взгляде весьма обнадеживала. Подтверждала кое-какие выводы, сделанные Кеннетом Уолшем за время их странного знакомства. - Я хотел бы, - выдавил Томас, опуская глаза. – Принести свои… Мое поведение было… Кеннет едва не всплеснул руками от нахлынувшей досады. И еле-еле сдержал подступающий к горлу смех – ну что он за человек, право слово! Извиняться вздумал, а самого от натужных извинений чуть не воротит. - Да ты не спятил ли, «просто Барроу»? Томас вскинулся: - Чт-то такое?! - Мне все понравилось, вот что, - Кеннет улыбнулся и завел нарочито занудным голосом:. – Если тебе будет понятней: дражайший Томас, при нашей прошлой встрече вы произвели на мою особу чрезвычайно приятное впечатле… - Ты ненормальный, - потрясенно перебил Томас. - Ничего подобного, просто я вырос… - В Нью-Джерси. Я помню. - А раз так, то изволь немедленно пройти в постель. Томас не сумел удержаться от неширокой, но исполненной облегчения улыбки. *** Так оно примерно и шло: поздние визиты – с обязательным «конспиративным» подносом, легкие, иногда нарочно глупые шуточки в исполнении Кеннета Уолша, вполне взаимная страсть и вполне интимные перекуры после, а иногда и между… Томас избегал откровенных разговоров, Кеннет, неизменно терзаемый любопытством, все же не настаивал, за что был вознагражден единственным скупым признанием - по поводу не слишком давних «неприятностей» из-за мелкого лакея Джимми. Кеннет посочувствовал – так же скупо, потому что и сам не терпел, когда его жалели. Так оно и катилось потихоньку, и строй нераспечатанных бутылок под терпеливой кроватью увеличивался в ожидании бедной горничной, которая явится сразу после отъезда Кеннета Уолша. Днем американец занимался, в основном, своими заметками да общением с кузеном Томом; впрочем, однажды он скатался в Йорк – дать одну коротенькую телеграмму. Да еще нежданное задание от господина редактора, но Кеннет не был в обиде – понимал, что нельзя упускать случай, и коль скоро неуловимый лорд Сякой-то за каким-то дьяволом тащится, да еще тайком, в провинцию, нужно ковать железо. Заодно Кеннет получил столь необходимое ему время для раздумий. Потому что дальше обманывать самого себя было бы чистой воды идиотством. Он всегда считал себя рассудительным человеком, несмотря на весь свой оптимизм; и раз уж так получилось, что мимолетный интерес внезапно перерос во что-то большее, полезно было ненадолго отдалиться от предмета серьезных раздумий и как можно внимательней заглянуть в собственное свое сердце. Кеннет не боялся ошибиться – он не хотел портить чужую жизнь. Точно так же он не стремился испортить и собственную. Да уж, та телеграмма была очень и очень кстати… С сэром Таким-то неожиданно повезло: Кеннет выследил его в тихом доме на окраине города, в обществе милой, простоватой на вид женщины – совсем не похожей на законную леди Такую-то, - и толстощекого младенца. Сэр был так потрясен, что растерял всю британскую спесь, и на протяжении разговора был смирен и ласков, как ягненок. Кеннет, не имеющий привычки проявлять жестокость без важных на то причин, поклялся не разглашать и всякое такое; взамен благодарный сэр не только ответил на все вопросы, но еще и заверил в искренней дружбе… Хотя Кеннет отлично знал цену подобным заверениям. Тем не менее, благодаря удачному стечению обстоятельств он имел целых полтора дня для серьезных размышлений. Кеннет Уолш вернулся в гостиницу, попросил в номер самый большой в этом заведении кофейник и, проверив свои запасы сигарет, временно отгородился от мира хлипкой гостиничной дверью. На третьей чашке крепкого кофе и пятой сигарете Кеннет признал, что его выводы по поводу собственных чувств совершенно правильны. Его не слишком пугало то, с какой быстротой он «вляпался» в Томаса Барроу; его отнюдь не приводило в ужас все то, что он успел раскопать об этом чуде британской природы – Кеннет Уолш отнюдь не являлся высокоморальным лицемером и признавал за живыми людьми право не быть образцом добродетели. В свои тридцать два он и сам успел понаделать ошибок, и его путь отнюдь не был усыпан розами; но верны ли его выводы в отношении Томаса Барроу? После полной и окончательной победы над кофейником Кеннет решил, что да. В конце концов, он неплохо умел разбираться в людях; а тягостную картину «человек не на своем месте» Кеннет Уолш наблюдал куда чаще, чем ему хотелось бы. От кофе и курева приятно кружилась голова, но Кеннет не торопился прилечь – вместо этого встал и прошелся от кресла к окну, распахнув его, впустив в прокуренный номер порцию бодрящего осеннего воздуха. Прямо под окнами увлеченно болтали две девицы с черных платьях – похоже, горничные. Сколько же в этой Англии горничных, лакеев, дворецких и прочих, чьей работой на протяжении многих лет было обслуживать надутых аристократов всех мастей? Многие из них хотя бы раз задумывались о какой-то другой судьбе? Как жаль, что у него осталось так мало времени! Имей он возможность пробыть в Даунтоне еще хотя бы две недели, он бы обязательно… Кеннет встряхнул головой, прогоняя отдающие бесполезным унынием мысли. Умный человек на глупые сожаления не отвлекается. Умный человек строит планы. А затем старается воплотить их в жизнь. Кеннет Уолш прихватил со столика очередную сигарету и устроился на подоконнике, откровенно наслаждаясь уютным теплом октябрьского дня. Свое решение он принял – но последнее слово оставалось все же за Томасом Барроу. *** Томас почти вырвал чемодан из его рук, и Кеннет обрадовался бы такому нетерпению, не прилагайся к этому предупреждающий, с отчетливым оттенком испуга взгляд. Он не стал привычно отбиваться от лакейских услуг – улыбнулся успокаивающе и покорно проследовал наверх. - …Полагаю, нас раскусили. Вот оно что. Не слишком приятные новости, и если Томас прав, то весь тщательно продуманный план не то чтобы летит псу под хвост, но должен подвергнуться срочной корректировке. Ну что ж, пускай так, без долгих брачных, - тут Кеннет едва не рассмеялся – танцев. Наверное, даже лучше, если все разрешится просто и прямо, безо всяких дурацких намеков. Томас выглядел потрясенным – да он и был потрясен; но Кеннет, мягко гнул свою линию, готовый, в случае надобности, пустить в ход весь отпущенный ему дар убеждения. Растерянный донельзя Томас и тут сумел удивить неожиданно честным признанием – в том, что Кеннет и так видел прекрасно; но разве не был сей проблеск честности добрым знаком? Кеннет полагал, что да. Он многое хотел бы сейчас сказать, но у них банально не доставало времени – в любой момент какая-нибудь из горничных, какой-нибудь лакей – вот будет потеха, если им окажется пресловутый Джимми! – сунется в комнату, призывая к чаю. Поэтому Кеннет ограничился лаконичным: - Подумай, Томас, - и быстрым, успокаивающим объятием. Хотя совсем не возражал бы против чего-то большего. *** Мальчишка Кент так и шарахнулся, поняв, кто именно заглянул в его тесную комнату. Кеннет прикрыл дверь и одарил лакея улыбкой – не благодушной, как бывало обычно. Этот мальчишка производил впечатление не самого умного, а значит и склонного к вполне идиотским поступкам. Та история с Томасом – яркий пример, хоть мальчишка и действовал по наущению одной мстительной дамочки. Мальчишка был откровенно напуган визитом, и Кеннет не стал скрывать, что весьма доволен этим фактом. - Так-так-так - нараспев проговорил он, не отрывая насмешливого взгляда от побледневшего смазливого лица. – Мистер Джеймс – все-я-знаю – Кент собственной глупой персоной. Мальчишка затрепетал. - З-зачем вы здесь? – пробормотал он, явно не зная, куда деваться – Кеннет предусмотрительно встал между своей жертвой и спасительной дверью, и вздумай дурачок Джеймс бежать – попал бы прямиком в руки американца. Кеннет одарил парня обворожительнейшей из своих улыбок: - Поговорить, милый мой мальчик, зачем же еще. И без того бледное лицо Джеймса приобрело чуть зеленоватый оттенок. - Я не ваш, мисс-стер, Уолш. - Как и Томас – не твой, - парировал Кеннет. Мальчишку бросило в пот: - То-то вы притащились объявить мне об этом. Кеннет хмыкнул – а у мальчика есть зубы, правда, как следует кусаться он не умеет. - Ты и так уже в курсе. На щеках Джеймса проступили некрасивые алые пятна: - Это он вам сказал. - Само собой, - прищурился Кеннет. – Так что ты там знаешь, глупое ты создание? - Я видел вас, - мальчишка был уже совсем красный. – Обоих, - он с трудом выплевывал каждое слово, упорно избегая насмешливого взгляда Кеннета Уолша. – Как вы целовали. Его. И еще раньше. Когда он, посреди ночи. Как пьяный. И на меня, как на пустое место. И все из-за вас. Беспомощная, удушающая ненависть слышалась в голосе Джимми Кента. Уолш сложил на груди руки: - Ты что же, красавчик, желаешь поменяться местами? Джимми задохнулся и вытаращил глаза. В этот момент он сильно напоминал выброшенную на берег рыбину. Кеннет улыбнулся злой улыбкой: - После того, как устроил ему… Не нужно так смотреть, дурень, я давно в курсе той пикантной истории. - Мы помирились потом, - пробормотал Кент. – Мы были друзьями. И не заявись вы… - Ты и дальше пользовался бы выгодами этой, с позволения сказать, дружбы. Джеймс натужно сглотнул: - Я могу пойти в полицию. Кеннет расхохотался в его злое красное лицо. - Можешь, да, - отсмеявшись, согласился Уолш. – Но не пойдешь. - Я… - Не пойдешь, потому что они обязательно вспомнят ту историю. И поинтересуются – например тем, почему тогда к ним позвонил твой рыжий приятель, а не ты, якобы невинная жертва. Мальчишка Кент приоткрыл рот. В бессильной ярости сжал кулаки. Оскалился, будто не в меру злобный щенок. - Зачем он вам? Уберетесь в свою Америку, а он-то останется. Кеннет ответил взглядом, полным снисходительного смирения: - Томас едет со мной. У Кента был такой вид, словно он вот-вот свалится в обморок. - Томас едет со мной, - повторил Кеннет, чтобы до мальчишки точно дошло. – И до тех пор, пока оба мы еще здесь, ты, маленький ревнивый придурок, будешь молчать, как чертова рыба. - Или что? – вяло взбрыкнул мальчишка. - Или окажешься там, куда так мило грозишься упечь Томаса. Меня не тронут, я американский гражданин; а что касается известного тебе греха – так в нем могут участвовать и трое, и кто помешает назвать тебя этим третьим? Поверь, дорогой Джимми, фантазия у меня весьма и весьма богатая… Как бы не выяснилось, что главный соблазнитель у нас именно ты. Мальчишка всхлипнул, мгновенно и окончательно растеряв весь ревнивый запал. Кеннет кивнул удовлетворенно: - Вот и славно. Так держать, Джимми. Мальчишка порывисто вскинул голову: - Думаете, он любит вас? Думаете, он способен? Кеннет ощутил нечто вроде уважения – надо же, продолжает брыкаться, еще и норовит пнуть побольней. Только не на того напал, милый Джеймс. - А ты, конечно, возомнил, - вкрадчиво парировал он, - будто знаешь моего Томаса вдоль и поперек. Все. Жалкий мальчишка, похоже, добит окончательно. Будет молчать, никуда не денется – до вторника точно, а дальше пусть хоть разорется на весь чертов Йоркшир. Они с Томасом будут уже далеко. - Что ж, приятного тебе дня, Джеймс Кент, - любезно попрощался Кеннет Уолш, одарив лакея нежной улыбкой. Мальчишка не ответил – он стоял посреди комнаты, сгорбившись, и давился собственными слезами. Кеннет удовлетворенно кивнул и не забыл прикрыть за собой дверь. На сей человеколюбивой ноте позвольте откланяццо ))) До следующего прыступа вдохновения, надеюсь