Мрак

Темнота горчила на языке и липким комком забивала горло, не позволяя ни единому вдоху остаться чистым, не оскверненным влажным гудящим хрипом. На каждый шаг приходилось решаться, на каждый шаг приходилось уговаривать рассудок, натянутый, словно тетива боевого смертоносного лука, в своей аномально обострившейся осторожности, и тело, туго сжавшееся в ожидании нападения. Со спины. Чаще всего они нападали со спины, не давая ни единого шанса осознать происходящее – повернуться, за полмига обратить кажущуюся абсолютной и беспроглядной темноту в спасительный полумрак и попытаться убедить себя в том, что никто из этих монстров не хочет причинить вреда, а следом – убедить нападавшего не сражаться и отступить. Но с каждым новым нападением ноги всё скорее вмерзали в землю, а руки, повинуясь предательскому инстинкту самосохранения, всё вернее тянулись к остро заточенной, больше напоминающей копьё палке, висевшей на поясе и настойчиво стучавшей по бедру при ходьбе с явным намёком: защищайся. Наверное, стоило бы. Ладонь ложилась на древко и тут же отдёргивалась, как от раскалённого железа: нельзя. Она, Фриск, в подземном краю – гость, а порядочные и воспитанные гости так себя не ведут, даже если дом полнится шелестящей мглой, а прыжки из-за углов и неожиданные появления из-под земли считаются у хозяев наилучшим проявлением гостеприимства… Как бы не так. При единственном воспоминании о зловещем цветке хотелось нервно хихикать. Взгляд выхватил его из переплетённых гротескных соцветий подземной черноты прежде, чем Фриск обнаружила своё сознание живым и способным различать меж собой одушевлённое и неодушевлённое. Понять, что цветы могут говорить, оказалось значительно проще, чем ожить – вероятно, здравому смыслу ещё не хватало никаких сил пробудиться после продолжительного падения с вершины горы Эботт прямиком в другой, для него неисповедимый мир. Понять, что цветы могут убивать, так до конца и не получилось: сверкающим белым пулям не суждено было достичь цели. При единственном воспоминании о Хранительнице Руин перед глазами вспыхивало по меньшей мере солнце, расцвечивающее пространство аляповатыми лилово-зелеными пятнами, напоминающими бензиновые разводы в тусклых грязно-серых лужах. Всем, что Фриск успела тогда разглядеть, была громадная белая фигура, окутанная пламенем, что простирала к ней широкие мохнатые руки. А затем взгляд потонул в контрастах, и его затянуло тьмой. Горькой тьмой, липкой, с привкусом пыли и затхлости, как в заброшенных домах на окраинах пустынных трущоб. Шаг за шагом Фриск погружалась в неё глубже и глубже, и глаза понемногу отказывались видеть. – Я подписала нужные тебе переключатели, – сказала Хранительница Ториэль, и Фриск беспомощно покачала головой, зачем-то вглядевшись в глухие стены, различить что-либо на которых было равносильно подвигу. Подошла, вымеряя прикосновениями каждый несмелый шаг, и не без труда нашарила руками два больших рычага, один из которых поддавался ощутимо легче. Тихонько хмыкая, Фриск обеими руками схватилась за второй и изо всех сил потянула его к земле. Где-то дальше по пути громыхнуло, подтверждая: она всё делает правильно. Чтобы хоть как-то дать зрению напомнить о себе, приходилось щуриться, превращая глаза в тонкие щёлочки. Глаза слезились от непривычной натуги, и где-то в глубине души Фриск зарождался страх навсегда остаться слепой. В этом жутком месте ей оставалось полагаться лишь на обоняние – запахи опережали своих обладателей на короткий шаг, успевая предупредить о возможной опасности, и тогда Фриск останавливалась, чтобы прищуриться и разглядеть очередного желавшего встречи монстра – и изредка на слух. За фонарик или факел хотелось продать душу. За возможность увидеть солнечный свет хотелось умереть. Темнота горчила на языке и липким комком забивала разум. Где-то впереди, верила Фриск, будет светлее, чем в коридорах полумёртвых жутковатых Руин. Лишь бы не сдаться и вытерпеть. Лишь бы дойти. …лишь бы раскрыть глаза и увидеть хоть каплю света.