Shoots and Ladders

Описать подробно свою вечную преследовательницу невозможно. Даже ответить на вопрос, что она такое. Женщина, мужчина или собранный в спешке робот. Она и на такое способна… Доктор в растерянности; он даже не знает, правильно ли называет ее титул. Верно ли произносит те редкие звуки, что от него требуются, в ее присутствии. Не может с точностью сказать, умеет ли она читать мысли. Не понимает, почему она меняет обличия. Ведь один единственный образ был ей выбран очень давно. Повелитель времени часто с ужасом рассматривает свою звуковую отвертку и с горечью отмечает для себя, что для нее он подобен этому прибору. Смерть никогда не показывает ему того, что он живое существо. В ее присутствии Доктор вынужден бояться. Он не может найти ответа на один единственный вопрос… Знает только одно: в ее деятельности никогда не бывает лишних инструментов. И многие из них строятся веками. Когда-то, можно сказать, в прошлой жизни, Доктор один мог хвастаться перед сверстниками тем, что у него мать хотя бы есть. Любые дети донимают родителей вопросами. Он был знатной почемучкой и никогда не отставал от нее просто так. Маленький Доктор всегда радовался, что мама отвечала взаимностью его пытливому уму. Всегда подробно объясняла то, о чем он хотел узнать. Многое из того, что она рассказывала, он помнит до сих пор, но не может осмыслить… …крутился около нее полдня. Она лишь усмехалась его щенячьей радости от своего появления. Ни одного замечания. Только трогательная со стороны беседа, где ребенок задает вопросы, а внимательный родитель отвечает, снабжая юную голову знаниями. Не так давно она учила его считать моменты. Говорила, что это единица измерения нечто среднее между минутой и годом. Малыш не останавливался. Спрашивал больше. — Чем отличаются Смерти от Повелителей Времени? — по привычке цепляясь за одежду. Она снова усмехается. Осторожно отцепляет его ручонки от своего костюма. Дает сжатый ответ: — Видишь ли, сын мой, все подвержено цепочке. Кто-то ест еду, кто-то ее собирает, — говорит спокойно, будто бы об этом знает каждый; но сбивается: — Твои Повелители — тля… Доктор замер, увидев, как кто-то из темного угла слегка пнул его мать. Толчок ощутимый. Но она мило улыбается ему. Тогда это успокаивало… Молчит лишь мгновение. Он доверяет ей, поэтому думает в тот момент, что мама просто задумалась. Смерть тем временем исправляется: — В смысле созданы для… Распределения потока, а мы — для хранения. — А кто же для сбора? — удивляется он. — Для этого есть Баньши… — наклонившись ниже, заговорщически шепчет она. Он улыбается, веселится… …шутила ли она тогда? Похоже, Смерть расстраивается из-за того, что тратила на него столько времени… Он ведь не оправдал ее ожиданий. Даже сейчас Доктор не всегда понимает, почему в детстве ему было дозволено так много. Голова кружится всякий раз, когда он вспоминает ее мнимую заботу и внимание. …тон, который оглушает любого. Но. Ему нельзя при товарищах показать, как устал за день. Нельзя проявить при коллегах неуважение к старшему. Друзья говорят ему, что это честь быть сыном такого специалиста, как она… — Идем. — Зачем? Куда? — Твоя задача не упираться и не геройствовать. Идем. Доктор не спорил… Не зря говорят, что у нее тысячи лиц. Доктор запомнил каждое. И не верит ни одному из них. Хотя прекрасно знает, что его не обманывают… Теперь. Уже будучи подростком, Доктор стал замечать странные перемены ее настроения. Даже для нее, эмоционально холодной, очень странно вести себя так… В один день она лупит его за то, что он дружит не с теми людьми, грозясь при этом вырвать «твой поганый язык», а в другой, даже не вспоминая ссоры, с нескрываемым интересом спрашивает о его достижениях. Может быть, это и нормально для любой другой семьи… …рассматривая табель его успеваемости, улыбается. Одобрительно качает головой. Хвалит. Он счастлив. Она задает только один вопрос: — Почему Доктор? Не Академик, Доцент или Профессор? Думая, что его признают равным, отвечает искренне: — Хочу быть похожим на тебя. Ты лечишь каждого, мама. Она смотрит на него почти насмешливо. Но, как и всегда, по тону ее голоса, нельзя сказать, какие выводы из услышанного она сделала: — Интересный ответ… …но не для такой. Она никогда не говорила о том, что ей нужно при появлении. Даже тогда догадаться по выражению лица не представлялось возможным; добиться объяснений не помогало ни одно слово. У нее всегда есть цель, но она скрыта от всех заинтересованных лиц. Или какой тогда смысл в ней? Смерть необходимо выделять порционно. Образ мрачной дамы с косой и песочными часами в руках обманчив. Доктор не может точно сказать, с его помощью или нет, она выбрала именно такой символ для человеческого сознания… И многих других рас. Кажется, тогда она еще не планировала семью… Женская грудь тогда была особой тенденцией. — Неужели вы всегда приходите к однозначному решению? — Тут все просто: мы либо не согласны друг с другом, либо поступаем одинаково. — Как это? Как вы можете, не договорившись, быть единодушны? — Не смеши меня, сын. Всегда так было… Доктор ощущает вину. Перед каждым, кого потерял… Тот разговор выедает его мысли, как мозговой червь извилины. Доктор никогда не сможет его вырвать из памяти. Даже в момент последней регенерации. В раннем детстве, ожидая встречи с ней, как праздника, он всегда надеялся, что его мама одна такая. Особенная… Сейчас Повелитель Времени с горечью думает только о том, что он никак не мог предположить — искреннее желание останется с ним и во взрослой жизни. И у него будет абсолютно иной смысл. …важные дела. Они всегда находятся у ученых с такими талантами, как у нее. Он успокаивал себя и надеялся, что скоро она придет. В тот день он шел по коридору общей спальни, как вдруг увидел ее на одной из лестниц. Она шла быстро, держа одного из его товарищей за руку. Он решил ее догнать. Увязаться за ней следом, надеясь разыграть. Тогда он не знал, что это ошибка. Самая страшная в его жизни… Согласно показаниям, она презирает само это слово — тайна. Смерть говорит каждому, что у нее их нет… Это ложь. Жалкая ложь. Она умеет правильно преподнести результат своей работы. Что есть душа для нее? Кажется, топливо… Но Доктор не уверен. Топливо ли? Душа ли? Она ли? …догнал ее. То же лицо. Та же одежда. Та же холодность. Но… — Ты ошибся, малой. Мамы здесь нет. Ребенок, которого она держит за руку, хмурится. Он не понимает, почему кто-то пытается отобрать у него его воспитателя. Не так давно этот же парень говорил, что чувствует гром барабанной дроби в голове. Тысячи инструментов, что слепят его внутренний слух. Доктор озадачен. Он уверен, что не мог ошибиться. Ведь даже голос тот же. Долго удивляться ему не позволяют. Со спины к нему подходит еще один взрослый. — Что ты здесь забыл? — тон строгий; впервые. Она рассматривает его с прищуром. Не улыбается. Доктор боится спросить, почему обе так похожи друг на друга… Доктор с недоумением встречает в земной истории их имена. Четыре псевдонима тех, кто никогда не раскрывал своих тайн. Но о них догадываются многие. Люди строят теории, взводят целую философские учения. Они же смеются им в лицо. Говорят, что это их труд, и в их действиях нет ни намека на презрение. …ни раз слышал их тихие разговоры между собой. В эти момент он просто надеется на то, что в этот раз с нормой все в порядке. Что им не взбредет в голову переходить к запасному плану… Только не это. — Отличная модель. Собрала с ходу? — Никак нет. Выточила из остатков породы. — Лишние запасы? — Скажем так… Мы тоже способны прятать опасные материалы на черный день. — Ты молодец. Парень не вызывает подозрений. — Этот недочеловечишко поможет нам. Всякий раз, когда у нормы будет недостача, будем пользоваться его услугами. — Мне нравится. — В дальнейшем он сможет налеплять на себя достаточное количество душ. Даже не будет понимать этого… Когда одна говорит: «У меня есть план», то другие внимательно слушают… Доктор никогда не может понять, что именно предназначено для его ушей… В тот раз она сказала тля. Он не ослышался. Маленькие дети действительно для них были тлёй. Они выращивали их искусственно. Естественный отбор кажется Доктору подверженным хаосу более других процессов. Задолго до того, как появилась жизнь, не было ничего кругом, кроме тьмы. Это их главное преимущество. Свет они сравнивали с крепким спиртом для чистки контактов. Исходя из их мнения, не существует никакой жизни. Даже не добра. А попросту жизни… Есть только смерть. И те, кто не знает, что не существует ничего другого, кроме нее. Они подстраивались под самый распространенный во Вселенной вид. Выискивали новые методы. Неудачи следовали за ними по пятам. Ведь были те, кто противостоял их тирании. Но их никогда и ничто не останавливало. Ведь была цель… Все для того, чтобы строить свои временные парадоксы. Ни одна не знает жалости… Как и те три, что чертят линии на руках. Мертвый холод сдавливает его каждый раз, когда он замечает знакомое завихрение в пространстве, напоминающее о прибытии одной из них. Ему кажется в тот момент, что они пробираются к нему не через поток, а по крови его братьев. Они не подошли им по каким-то параметрам. Он не знает с кем говорит из них в тот или иной момент. Только одно сухое напоминание парит в воздухе: — Не жалей мертвых, сын. Жалей живых. Доктор не знает, к кому себя отнести… Стихия владеет всем. Каждая стихия. Нет справедливости. Он выжил на Войне только по ее собственной воле.

***

«Сын маминой подруги». В какой-то мере каждый повелитель времени знает, что это означает. Начиная с яслей, с того самого столкновения на лестнице, когда мать впервые грубо дернула его за руку, он не переставал удивляться тому парню с барабанным боем в голове. Обсуждая со своим лучшим другом то происшествие, сказал, что был нимало напуган. Тот, успокаивая, ему сказал, что такие результаты получали многие после посвящения; посоветовал не переживать из-за него. Он не может. После того случая он ни раз и ни два видел их, маленьких, дерганных существ. Свита Войны. Контуженные от рождения. Остерегайтесь их. Следуют за ней беспрекословно. Глаза горят так, будто бы перед ними не инопланетянка, разрушающая любую преграду, а символ… Правда, Доктор чуть позже узнал, что существуют еще и индексы наравне с иконами… В детстве он всегда завидовал этой группе. Постоянно. Не контролируя себя. — Мама, можно? Мама, можно? Мама, можно? — эхо, нескончаемое эхо… Следуют за ней, как цыплята. Ответы на их «можно» звучат ласково, приторно. До отвращения. — Конечно, конфетка. Конечно, заяц. Конечно, принцесса… — обнимают ее толпой; она же каждого гладит по голове, словно добрая фея. Она напоминала ему гувернантку. Милая, улыбчивая, спокойная, вежливая. Он хмурился, когда сталкивался с ней. Сердился тому, что ему, в отличие от ее выводка, нужно ждать. Она же в ответ снисходительно ему улыбалась, подражая той самой улыбке, которую отпускает ушлый папаша из книжек. Словно сидит с трубкой в кресле-качалке, читая газету. Снисходительно. Обидно. Несправедливо. Она почивала на лаврах в этот момент. За ней — толпы. Только в дальнейшем он поймет почему… Сегодня же он слышит эту фразу. Правда, опять не может сказать, кто перед ним: — Может, слюни друг другу подотрете? Смерть говорит о Кларе. Смерть говорит о Мисси. Доктора же тошнит. Он не может понять свою спутницу… Вторую же он знает, как облупленную. Ей внушили его обольстить. Или это она так решила. Фанатичка. Подражает той самой гувернантке из детства, изображая спокойствие… Но под этим слоем — неконтролируемое безумие. Ему кажется, что если в ее присутствии он начнет говорить о боевых действиях, то ее накроет оргазм, никак иначе. Мысль каждого воплощения Мастера одна — Война. Они одержимы ей. Поклоняются… Сделают ради ее прихоти все, чтобы услышать эту приторную ласку в голосе. Кажется, им большего и не нужно. Кажется, они не понимают даже своего восторга. Они возводят ни одну фикцию, посвященную ей, оказываясь среди людей. Практически каждому богу Войны он придавали ее качества. Сознание людей переполнено ее воплощениями… И никто не может знать, что их водит кругами почти что крохотная инопланетянка. Со стороны напоминает полиаморический инцест, но Повелитель Времени прекрасно знает, что Война не так проста, как кажется. Доктор не может забыть ее улыбки в тот момент, когда Мастер, пытавшийся во ее имя восстановить Галлифрей на Земле, чуть ли не задыхалась от смеха, а он умирал у него на руках. Доктор плакал. Доктор страдал. Каким бы тупым не был этот парень с барабанами, он ему брат. Родной брат. Когда-то еще и лучший друг, до всеобъемлющего потокового вихря. Его больно видеть таким… Изуродованным, поломанным. Он убежал в тот день, как ему велела Смерть. Он звал своего друга за собой, но тот не успел следом… Матери «барабанного сына» же смешно. До одури смешно. Наблюдая мучения Доктора в тот раз, чертова хозяйка гор из трупов подошла к ним обоим и, присев рядом, все еще смеясь, начала гладить по голове своего Мастера, приговаривая так, словно обращалась к маленькой болонке: — Ты моя умница. Правильно все сделал. Горжусь тобой. Этот глупец улыбался ей. Улыбался так, будто бы не она внушила ему эту мысль, восславляя в своем решении комбинацию «Сарай». Сжечь половину мира, чтобы получить компенсацию. Словно горит склад, застрахованный именно на этот случай… Доктор не мог сбросить ее рук. Не мог также убрать своих. Он закипал от гнева в эти секунды, будто бы снова к нему пришла одна из трех. Обратив взгляд к нему, Война все так же улыбалась, мило и нежно, как та чертова фея из детства. Зная, что Мастер уже мертв, что от него осталось только тело, словно уверенный в том, что того еще можно спасти, сжал в объятиях крепче, будто бы пытаясь огородить… В ответ — все тот же заливистый хохот. И пожелания Смерти: — Долго будете маяться дурью, идиоты? — хоть она все та же. Отличить Смерть от Войны просто. Война смеется, когда погибают ее солдаты. Правда, они всегда согласны друг с другом… Или поступают одинаково… В эти секунды Доктору плевать на их норму. Мир возвращался в первозданный вид. Брат уже остывал, а Война, цепляясь за плечи Смерти, все хохотала, смахивая слезы со щек: — Нет, ну ты видела? Видела, а? Не могу. Вот это забота! Смерть ухмылялась в ответ. Не отталкивала. Доктор, все еще сжимая труп в объятиях, не переставая лить слезы, с ужасом наблюдал за тем, как эти две чуть ли не целовали друг другу щеки, празднуя какой-то свой перебой энергии. Настолько все гладко по их мнению. Доктор Джонс скорее всего по этой причине не смогла с первого раза привлечь его внимания. Он был занят просмотром параллельного измерения, желая, чтобы когда-нибудь оно сгорело до тла. Повелителю Времени знакомо чувство любви. Правда, из-за постоянных переходов во времени он не всегда его может объяснить верно. Не всегда может понять. Но в те же секунды он понял насколько Мастер ему дорог. Брат, ради которого он ничего не может сделать, как ни старайся. Сталкиваясь с ним, он видит только безумие, посвященное Войне. Каким бы он ни предстал перед Доктором, чтобы ни нес в оправдание своих целей, упомяни при нем всего одно слово, и он снова возвращается в первозданное положение. Жмуря глаза, всхлипывая, он вспоминал ту злость, когда видел Войну и ее выводок. Тогда ему было грустно. В тот момент он же не мог не испытывать боли… Команда имеет различное воплощение, но всегда заключается в следовании. Нападать на Войну с криками бессмысленно. Она изворотлива. И, как все они, предприимчива. Как все они, не знает принципов. Как все они, не отвечает на взрывы эмоций. — Крошки мои, за мной, — радостный выводок утят спешит следом. Мастер обречен слышать это вечность. Очень давно, когда он, впервые не распознав в Мастере своего друга, посмел на нее орать, то получил затрещину от Смерти. Старшие Повелители, которые стояли в тот момент рядом, ничего не сказали. Они принимали безумие как должное. Возможно, Доктор уже тогда осознал раньше всех, что они скрывали… Ему отвратительно чувствовать даже редкие прикосновения этого безумца. Его тошнит от одной мысли, что его привязанность к нему может быть неправильной. Он не позволяет убивать Мастера своим спутникам только по одной причине — он не хочет слышать заливистого хохота гувернантки-феи из детства… Просто не хочет слышать этого чертового смеха! В редкие передышки, когда матери заняты чем-то иным, он может держать Мастера за руку и говорить прямо, слыша совсем иное эхо. Доктор искренне надеется, что тот говорит то, что думает, а не то, что ему навязали. Мастер в эти минуты напоминает только что разбуженного человека. Он не путается в словах; можно сказать, адекватен… Признается старому врагу-другу в том, что не может представить Вселенную без Доктора. Тот же не может не улыбаться. Не может не радоваться. Он никогда не скрывал того, что без него потерян. Во времени. Во тьме. — Это так трогательно, — прерывает беседу улыбчивая фея, вскидывая ручки-крылышки. В такие секунды он хочет в сердцах назвать ее ведьмой. Взрыв отгремел снова. Она опять получила свою компенсацию. Ее сын чудом остался жив. Ей же нет разницы. Отвратительно… Доктор не может с этим мириться, ведь он видел, что среди людей о таких как Мастер заботятся, оказывают помощь. Она же только усугубляет… «Человека-дождя» Доктор впервые увидел с Сарой-Джейн и не мог не поморщиться, говоря, что ему что-то попало в глаз. Но молчит… Это бессмысленно. Мастер резко вырывает свою руку, обращая к ней обожающий взгляд. В те же секунды он забывает о единственном друге, который не бросит его никогда несмотря ни на что… Та же бросит всегда. Вырвет внутренности, посыплет их солью, разбросает по округе… Стараясь не придавать значения своему отчаянию, Доктор только искренне надеется на одно, — до ее прихода тот был искренен, и хоть на мгновение вернулся друг, которого он потерял очень давно… В детстве у Доктора было много игрушек. Мать всегда приносила ему что-то с переговоров; расширяла его кругозор… Мастер же отличался от него тем, что у него игрушка была одна. В голове. Чужая игрушка… Он создан для взрыва. Бомба замедленного действия. Ведь даже тогда его особенность проявилась не сразу. Ощущение единственного существа во Вселенной, которое способно его понять, преломляется, когда с фирменной отвратительной усмешкой является Смерть: — Вы еще звуковые отвертки друг другу пощупайте, дегенераты. Война же, несмотря на то, что является чуть ли не единственным воплощением права «вето» среди них, убивая людей тысячами, используя хитросплетенные комбинации, почти за секунды до первой атаки Войны Времени, преградила Доктору дорогу и сказала: — Ты еще многого не знаешь о добрых феях… деточка. В те минуты он начал ее бояться. Доктор не ошибся, когда подумал о том, что она умеет читать мысли… Даже воплощение ее идей не говорит о сути. Никто не может предположить того, что именитый тактик во Вселенной порой ведет себя как обычный насмешник. Несолидно… От того настолько горько. Не зря говорят, что не так страшен бес, как его малюют. Страшнее этого несоответствие. То, что сбивает с толку… Доктор был зол в тот момент, потому что когда-то очень давно она его также поймала за руку и отвела к одной из приборных панелей, чтобы показать окно в иной мир. Он увидел там какую-то даму в доспехах с ее помощницей. Странные существа, озлобленные, творящие все, что хотят… Он смог понять, что они очень близки. Доктор, поскольку был уже юношей, и до этого знал, что мать (или что это?) сотрудничает со многими Галактиками. И в большинстве случаев ее участие в том или ином проекте негласное. Понял также, что это не просто какие-то человечки, а собственность. Причем, в долях. Последняя доля была за неким Эру… Обратил к Войне удивленный и уставший взгляд, не понимая того, что увидел. Та же, наклонившись к нему и приложив ребро ладони к щеке, заговорщически прошептала: — Захочешь, сможешь им вертеть точно так же, когда подрастешь. В ту же секунду он понял, о ком идет речь… Он бежал от Войны так, что чуть не задохнулся. Чума смеялась над этим замечанием громче всех. После того случая, замечая его вечно взвинченное состояние при ее появлении, Смерть отвешивает ему подзатыльники с кратким рыком: — Успокойся, сопляк… Мастер же в тот день погиб. Его мать снова внушила ему команду пожертвовать собой. Ради Доктора. Снова. Пожертвовать… Будто бы было у него еще хоть что-нибудь, что можно было отдать ей. Когда Мисси целует его в порыве, он не может ее оттолкнуть, хотя хочет этого больше всего на свете. Он закрывает глаза, чтобы не видеть ее перед собой. Не ощущать этого безумия… Доктор знает, что ее глаза открыты. Он знает, что в них постоянно один и тот же вопрос: «Я хорошая девочка/мальчик, мама?» Боль вспарывает Доктора в это мгновение ржавым грязным ножом. Он как никогда до этого жаждет, чтобы мать ударила его по голове или сбросила с высоты. Но слышит все тот же заливистый хохот. Даже аплодисменты. От того самое страшное в мире явление даже не Смерти. А иллюзии. Повелитель Времени ненавидит Войну больше других ее воплощений. Ненавидит настолько же сильно насколько любит своего друга. Всякий раз, сталкиваясь со своим безумным братом, он желает его восстановить, вернуть в то время, когда они могли быть друзьями, могли понимать друг друга… Только в глубине души, которая все же у него есть, словно опять сжимая в объятиях уже остывшее тело, он осознает, что никогда не сможет вернуть его обратно. Никогда. Для него любовь всегда выражается во фразе «несмотря ни на что», поэтому, имея вид солидного человека, узнав о том, что даже Мисси не стало, он впервые сам подскакивает к матери, но, не разделяя ее пристрастия наносить удары. Он обнимает ее за плечи, надеясь, что она его не разорвет на части за это телодвижение. Он снова еле сдерживает слезы, снова… Ее реакция на это действие парадоксальная. Возможно, в этот момент он снова стал в ее глазах слишком мал. Не оттолкнула.

***

Иногда их изображают вчетвером, как на семейном портрете, где один урод краше другого… Иногда приписывают неверные принципы, излишне романтизируя… Иногда говорят, что она только одна… Иногда кто-то говорит, что их трое… Иногда думают, что их не существует… В последнее время Смерть слишком улыбчива; слишком говорлива; слишком приветлива. Каждый Повелитель Времени, сталкивающийся с ней, относится к этому с пониманием. Но не перестает удивляться. Увидеть, как эта жесткая, принципиальная, строгая Высшая бьет баклуши, вместо обычного продвижения своих идей в массы, страшно. Будто бы тот Колосс действительно был на глиняных ногах… Смерти не выдают своего отношения к ее поведению, но даже они дергаются, когда предводительница подходит к их группе и вместо обсуждения недавно прописанных планов, бьет дружески каждую по плечу, рассказывая анекдоты. Было бы странно, если бы они нарочно ввели ее в такое состояние. Известно каждому Повелителю, что ни одна из них не стремится к власти. Раздражение ее коллег вполне объяснимо. Но фраза «Отдохни, я сделаю за тебя» звучит среде них все чаще. Каким бы скрытными те ни были, оставаясь одной из самых перспективных разведок промышленного шпионажа, было ясно, что потерянное выражение глаз на собеседованиях и общих собраниях отражает ее последнюю командировку. Политика существует. Замять такие события сложно. Никто не создавал для них процедуры переизбрания. Они ведут дела согласно общей воле. И вот ее не стало. Война теперь говорит за нее. Чума занята дефективными детьми. Голод же чаще других надсмотрщиков тихо следует за ней по пятам, пытаясь вызнать, что произошло на том клочке Вселенной, куда ее забросили в этот раз. Она недовольна более остальных, ведь если узнает. Приказы о назначениях пополняются каждый день, а у Смерти трясутся руки. Управление замерло. Есть вероятность оказаться разобранной на детали. Мизогиния и Мизандрия. Оба понятия берут начало от Смертей. Собирая из деталей различных существ, они не понимали выведенную формулу «разделить ради пользы». У нее нет понимания пользы. У нее во все времена было понимание прибыли. Как единственный Папа Карло, который способен из ничего создать инженера или конструктора, те были в ярости, когда на тот момент еще не сильно воплощенные Повелители, ради собственного же блага, выдумали разделение полов. На самом деле, они просто не хотели наращивать долг; пытались хоть как-то сдвинуть Смертей с пьедестала… И эта глупость имела последствия. Технология так заинтересовала жителей других Галактик что, конечно же, разошлась большим тиражом. Многие подписывали согласие на эту разработку, почти не задумываясь, что монополист будет страшно обозлен. Поэтому никто особо не расстроился, когда тот самый полигон в открытом космосе, где проводились эксперименты, загорелся ярким пламенем. Смысл? Они уже приобрели образцы. Смерти же просто вымещали бессилие появившемуся из ниоткуда обновлению. Когда приятель Эру подписывал те же бумаги, что и большинство, мать Доктора только качала головой. Шикнула только что-то о том, что он предатель. Тот попросил ее не зазнаваться. Остальные Смерти только кривились. Новый курс неизбежен, если даже союзник бежит, сверкая пятками, в ногу со временем. После того открытия почти каждая обитаемая планета приютила людей. Но поскольку другие расы лучше разбирались в жизни открытого космоса, остался покров некой тайны. Люди были опасны тем, что никто не мог с точностью сказать, каким образом будет идти развитие этого вида. От того визиты Смерти на Землю были ее чуть ли не любимейшим занятием. Вражда невидимой кошки и ослепленной собаки. Вот что это по сути. Командировки с целью результатов. Конечно же, исследователь обязуется все обнаруженное предоставить в должной упаковке величайшей расе на свете — Повелителям Времени, когда придет срок. Они спонсоры этих забегов. В смысле, набегов… Другие Смерти не могли отбывать с места так часто, как она. У них более очерченные задачи. Невозможное — в ее власти. Отчасти каждый был рад, когда она отправлялась к людям. Даже не из-за ее отвратительного нрава управленца, а потому, что обнаруженное ей было намного ценнее тех крошек, которые мог принести один отчаянный доброволец, сосланный за долги. Ей нет равных. Ненавидящий пытается понять как можно больше с целью уничтожить. Перевоплощаться в человека Смерти нравилось. Особенно тем, что оклоорбитные инженеры, занятые подбором ее будущей семьи, боялись ее, как атомного взрыва, ведь когда-то были в ее штате. Рассматривая чертежи, где были в подробностях описаны ее будущие знакомые, приятели, друзья, она кивала с обворожительной улыбкой, вызывая у самых слабых перебой контактов. Далее она, конечно же, сминала все, что ей протягивали в бесформенный комок. Потом швыряла в их лица, давая невозможную задачу: — Сделайте меня среднеполой, — и взвинчены в эту секунду все. Только Повелители тихо смеются…Перевоплощения шли в порядке усложнения. Начинали с высокой касты, а далее по наклонной. В последний раз, когда Смерть забрасывали к людям, ее назначение крылось в среднестатистической женщине, которая должна была вырасти и окрепнуть среди людей со средним достатком. Ни бедны, ни богаты, ни гении, ни дураки. Обычные люди. Женщина и мужчина, которые прошли через многое, решив быть вместе из каких-то личных соображений… Вроде инженер и художник. Так проще нарисовать мир вокруг… Если быть честным, даже Повелители Времени ее бесили не так сильно, как околоорбитные инженеры… Они тряслись, как камыши, кивали и начинали по новой, словно не реагируя на злость. На то они и безвольные. С косой усмешкой Смерть часто сама садилась за разработку. Она не могла особо проработать характеры тех, кого встретит, не помня себя в деле, но хотя бы подобрать лица по приятнее… Беды начались, когда пришлось заверять план у Судеб. Скандалы с ними — постоянная волокита. Их задача довольно проста — точнее прописать время и место отбытия. А после вернуться за ней, когда выйдет время. До этого момента следить, чтобы посол не вспомнила раньше того самого срока свою истинную сущность. Смерть каждый раз принижала их, говоря, что они только больная выдумка древних греков; что если б не они, она могла бы по-прежнему жировать на довольствии от поставок безвольных строителей до разных концов Галактик; что если б не люди, те были бы обычными потаскухами… Известное дело, что такое сотрудничество до добра не доводит Прежде чем забросить шпиона на человеческое довольствие, идет подготовка. Смерть бесплотна, поэтому первое время только разносит тело, которое воплотится на позиции в том или ином шарике с атмосферой. Далее идет любимая всеми препарация. Посла кладут на разделочный стол, срезая большую часть того, что нужно ей в работе. Смерть смеялась, хотя дело это опасное. Мало ли, кто что захочет припрятать. Компенсация затраченного на приобретение не вернет. Последняя стадия, как на интенсивной терапии — заряд электричества. Мышцы должны работать верно. У объекта наблюдения за время пребывания не должно возникать мысли, что тело чужое; ненужное в ее случае… С помощью заряда вырабатываются рефлексы. Особенно, самосохранения. Посол обязана беречь тело. Это в ее интересах. Смерть пережарили на последнем акте. Но дело даже не в переизбытке энергии, ударившем по голове так, будто бы в ней застрял бур… Когда Доктор впервые ее находит после стольких дней разлуки, то подходит к ней близко. Он был радостен в те секунды, как узнал, что она вернулась. Бежал к ней со всех ног. Как только приблизился, улыбка стерлась с его лица. Смерть стоит около консоли с опущенной головой, будто бы задумалась. Не реагирует на него. Прерывисто дышит, словно задыхается. Она ненавидела людей с момента их появления. Ненавидела временные карманы еще задолго до того, как их выдумала. Она ненавидит все живое, но особенно сейчас. Каждое воспоминание о земной жизни ее вспарывает, ведь она ничем не отличалась от других… Точнее отличалась только тем, что была мизнатропом, неспособным доказать свое превосходство. Все особенности остались на спутнике… Возвращение было подобно страшному сну. Она не поверила в первые минуты в то, что все ей вроде бы когда-то выдуманное на Земле, — правда. Вроде бы ничего странного, но Доктор не может ее узнать. Он дергает ее за костюм, как и всегда. — Мама, что с тобой? Она резко оборачивается. Он видит слезы на ее щеках и успевает только удивленно вдохнуть, как она быстро подскакивает к нему и сжимает в объятиях. Прижимает к себе крепко. — Маленький мой… Доктор счастлив. Мама никогда раньше не позволяла себе целовать его щеки. Он впервые обнимает ее крепче, чем обычно. Ему впервые разрешили столько внимания. Процесс зачистки памяти прошел успешно. Приходя к людям забываешь и уходя от них ничего не помнишь. Результаты только в технике. Вроде бы… — О, дорогая Смерть, ты это надолго запомнишь, — чуть ли не мурлычет эта сложнофигурная и не так давно ей же униженная дрянь. — Следуй согласно заданного курса, бредятина, — отвечает неуверенно; еще не пришла в себя. Успела среагировать, когда одна из фигурных вдруг махнула рукой перед ее лицом. Но это было подобно толчку. Сильному. Волновому. Ее будто бы отбросило назад, к тому моменту, где она вновь сидит за партой и каждый рядом с ней — чужак… Смерть не может вернуться обратно. Она заперта среди людей… Ужас. Будто бы человек, живущий среди кукол. Ни души кругом, способной понять… Красная трава кругом. Пикник. Мать и сын смотрят на небо, ища зверюшек из облаков. — Какая была жизнь среди людей, мам? Узнаешь только боль… У нее нет внутреннего голоса в стандартном состоянии. Эта гиблая технология, которая позволяет вызнавать чужие секреты… Только настрой волну… А сейчас есть… Мысли не получается держать под замком. Кто-то их узнает… Еще… Отец, мать. Стандартная операция. Их забота душит, как и всегда. Они думают, что знают ее, как и всегда… Но они кричат на нее так, будто бы сумасшедшие. Они не дают ей сосредоточиться ни на одной мысли. Не обращают внимания. У них много проблем, их связь беспрецедентна… Как они вообще сошлись? Почему притворяются ее друзьями, когда только используют? Они тянут ее, как канат, в разные стороны. Дети, ставшие родителями… Смерть почти в ужасе засыпала каждую ночь, сомневаясь в себе… Только огненная грива являлась ей в кошмарах. Она молчала. Нет смысла говорить с людьми, которые не вежливы… Нет смысла злиться на тех, от кого зависит возвращение обратно. Только бы никаких людей вокруг… Если они такие, то какими будут другие… Но ей порой казалось, что ее там тоже не ждали. Ведь все это выдумки, чтоб не сойти с ума, правда? Для Смерти жизнь — нестерпимая боль. Абсолютная память тому помогает. Она помнит каждый свой час на Земле и от этого ей все хуже. Каждый час с момента рождения… Рука в волосах Доктора резко замирает. Сжимает пряди до боли. Смерть дрожит. Когда ребенок дергается, она ослабляет хватку; старается улыбнуться, но получается криво. — Я бы сказала… скучной, — с трудом. Доктор снова обнял ее со словами: «Не плачь, мама, пожалуйста». Ему не понятно то, что с ней произошло, но люди ему уже не нравятся. У него иногда возникают вопросы, похожи ли человечки Илуватара на них, но он не спешит спрашивать мать об этом. Увидев своих, впервые после стольких лет затишья, она закрыла голову руками и закричала в ужасе. Те восприняли спокойно. Такое бывает. Реакция страха выращивалась у нее долго. Только Судьбы криво ухмылялись. Отчеты не обманешь… Посол сама хотела полного погружения для поиска наиболее интересных результатов. У Смерти еще никогда так яро не проскальзывала мысль уснуть. Навязчивая идея… Обычно, впечатления после возвращения от одиноких бессмысленных ночей среди двуногих, она сгоняла тем, что брала флягу с любой первой попавшейся на глаза жидкостью. Она может пить любую дрянь. Вырастить желудок из непрогараемого материла несложно, а несколько суток с трясущимися пальцами не настолько страшно… Но несколько суток перерастали в месяца. Вся прошедшая жизнь проскальзывала перед глазами… Мерзость. Толком нечего вспомнить. Тошнит. Банальщина… Нужно заесть, запить… Не помогает! Голод пытается, но контакт идет так, словно Смерть и правда стала человеком за этот рейд. Не понимает, кто к ней обращается. — Ты можешь объяснить, что с тобой? — настаивая на подробном отчете. — Нормально все, — отмахивается, как и всегда, отыскивая чтобы еще такого сверхгорючего влить в себя, а потом идти и нянчиться с сыном. Голод щурит глаза. Бесит. — Почему ты меня зажала, как в тиски, по прибытии? Такого раньше не случалось. Человеку нужен человек, известное дело. Смерти же нужна Смерть. И с этим проблемы… Уже давно мучит другое. — Кто б знал, — тусклый взгляд, кажется, ни капли интереса к разговору. От таких бесед обе стали напоминать ос. Каждый раз… — Тебе просто эндорфинов не хватает, — рассматривая ее с недоумением, взывает к здравому смыслу. — Не пропускай инъекции. Прошло достаточно времени, а в реабилитации тебя что-то не видно. — Да ну? — снова этот тяжелый, отчаянный взгляд. Голод от этого выражения несуществующей боли уже тошнит. Они заминают ее состояние, как могут. Часики же тикают. Ей, похоже, все равно… Смерть уходит от нее с какой-то склянкой в руках, и Голод прекрасно знает, где обнаружит ее ближе к закату. Ненависть ее слепит в эти секунды. Доктор как никто радовался тому, что мама стала больше времени проводить с ним. Он еще никогда не думал, что она умеет быть настолько внимательна к нему. Все же просто ребенок… Забрала его из яслей. Стала засыпать, как и он; прижимать к себе по ночам. Перевоплотилась в ту самую мать, которая ему была необходима. Он часто расспрашивает ее о втором доме. Рассказы интересны, но полны печали… Непонятной. — Знаешь, малыш, мне кажется я по ним скучаю… — гладит по голове и произносит тихо. — По бабушке с дедушкой? — с восторгом интересуется он. — По бабушке с дедушкой, — с теплой улыбкой кивает она. Ненормативная реакция… Остаточное, не выветрившееся… Доктор же видит тихий страх в ее глазах и прижимается крепче. Смерть только в эти минуты может не думать о том, что заперта. Чувство боли до этих минут ей знакомо не было. У нее не получается сконцентрироваться. Ей кажется, что она все еще среди людей. Вспоминания о прошедшей жизни не хотят испаряться. Она помнит всех… Профессиональное. Влюбленная Смерть. Образ, который смешит каждого более менее сообразительного конструктора любой близлежащей Галактики по вполне известным причинам. Книги, фильмы… Что не увидь у двуногих — философская притча. Взмахи руками, попытки подобрать слова, нервы, нервы… — Ты снилась мне, представляешь? Десятки тысяч километров… — запинается, еле на ногах стоит. — А снишься ты! Я с ума сходила, пытаясь понять кто… Нет. Все не так, мракобесы… — Твои рассуждения… — с пылом начинает Голод, прерывая этот бред. И да. Сигареты. Дым от них вредит технике, ведь табака здесь нет. Смерть курит то, что на него похоже. Подражает своей мамаше-алкоголичке, которую Голоду изначально хотелось разодрать на куски. Мегера, которая внушила ей комплекс неполноценности; почти насильно научила вливать в себя все подряд, не рассматривая этикетки. Раздавила своими несущественными проблемами. Отчаяние, нетипичная для нее боль во взгляде. Как же бесит… — Хватит! — срывается Смерть, видя несоответствие и свою ничтожность; уходит быстро, словно кипятком ошпарили. Голод кривится. Каждый раз одно и то же. Дополняли эти эмоциональные взрывы еще и то, что Смерть стала задерживать на ней взгляд. Чуть ли горящий… Бесит. Вымораживает. — Хорошо, хоть смертенок не тут, — раздраженно шикнула, отправляясь куда подальше, в другую сторону. Ей обязанностей пока никто не отменял. Тем же вечером нашла ее там, где и предполагала… Ее что-то стало тянуть в леса. БЕСИТ. КАК ЖЕ БЕСИТ. — Ты долго будешь это продолжать? — толкая в плечо. — Не лезь… — сидит будто бы пополам сложенная; даже взгляд поднять не может. Довела себя до такого состояния, что хоть прямо сейчас на детали. — Что? — от этой ярости может погибнуть ни одна Галактика, но та, похоже, ни черта не видит. — Не лезь! — ответ тоном маленькой девочки (как же БЕСИТ!) — Инопланетная тварь… На этих словах Голод рывком подняла Смерть за грудки и встряхнула. Как и ожидалось — слезы. Абсолютное непонимание происходящего. Дезинтеграция. Рассматривать ее такой тошно. — Сука… — шипит, таща ее до лежака, зная, что отоспится и все пойдет по новой. БЕСИТ. БЕСИТ. БЕСИТ. Голод догадалась, что наглотавшиеся реагентов Судьбы методом исключения оставили в ее памяти один единственный образ, который ей ближе всего. И это была Голод. Внушили Смерти, что у нее на станции есть кто-то, кто ее ждет. И та, будучи человеком, потеряла масштаб мысли… Решила, что ее ждет только одна… Идиотка. — Знаешь, что помогло мне не наложить руки раньше срока? — снова этот взгляд. БЕСИТ. Хмыкает, иронизирует. — Вера в господа бога и святую инквизицию? Теперь будто бы облили холодной водой. Наследственность тех дегенератов-родителей берет верх. — Иди ты к черту! — кричит, оглушая, но Голоду все равно. — Ты, похоже, от него только что… — кривится, считывая технику, когда та снова убегает… На самом деле она отчаянно защищалась в те секунды, считывая информацию с ее памяти. Смерть почти всегда теперь пьяна. Не может этого заметить. — Когда-нибудь ты вернешься, — шипит в бешенстве, анализируя результат. Голод подбирала решение тщательно. Люди с их капризами ей знакомы плохо. Очень плохо. Смерть сама своими истериками давала подсказки. Не ошиблась… Этот позор — клеймо на репутации. Смерть наращивала ее образ. Все, что она помнила о своей жизни среди людей, так или иначе связано с ней. Безумная. Она хотела обратно, но, как и каждый, попадающий на шар, вдруг привязалась к этим простым людям. И тот и другой мир боролись в ней за счет искусственно привитых эмоций. Воображаемый друг заменил ей всех. Голод искренне хочет прикончить каждого, кто был причастен к этому… Отчетность ей была чуть ли не съедена. Можно ли это назвать любовью? Собрать лицо для каждой из них, пока что похоже на процесс нанесения макияжа. Только вместо туши — скальпель. Она вырезала себе личину, которую из-за расстройства памяти, задыхаясь от фактов, надумала себе Смерть, будучи сопливым подростком, который в силу нестерпимого одиночества выдумал себе лучшую подругу… В дальнейшем еще и воображаемую любовницу… Мерзость. Стучась к ними в двери, она знает, что ей откроют. Согласно не так давно выбитой из Повелителей бумаге, она ее опекун. Не откроешь — конец всему… Но на пороге вместо нее этот малец, сын. Он не узнает маминой подруги. Ширит глаза от удивления. Такую красоту редко встретишь. Голод хмыкает про себя и думает о том, будет ли у него настолько же богатая фантазия, как у его мамаши… БЕСИТ. — Ты идешь делать уроки, мелкий, — выделяя каждое слово. Но тот осмелел. Или просто послушный ребенок. — Но мама сказала, что мы сейчас пойдем… — начинает доверчиво. Она хватает его за воротник и повторяет еще медленнее: — Я. Сказала. Идешь. Делать. Уроки. Малыш кивает. Он напуган. Красота обманчива. Пусть запомнит. Врываясь к ней вихрем, грубо толкнула на пол. Один удар в живот для полного понимания. Вечно унылая, скучная, безумная. Дела стоят, а она все в своей околоземной ностальгии, хлюпает носом, как девка. Достала. Так не должно быть. Бесит. Бесит! БЕСИТ. — Пришла ко мне как… — тяжело дыша, истерично хохотала Смерть. — Заткнись… — шикнула Голод сдавливая ее запястья до хруста, склонившись над ней чуть ли не в отвращении. Глаза в глаза… Надолго. Можно ли это было хоть отчасти назвать сексуальным насилием? Выгибаясь под ней, Смерть не думала ни о чем. Скорее пыталась забыть то, что среди людей у нее не было шансов быть хоть раз счастливой. Слова признаний рвались из нее наружу, и этот поток нельзя было остановить. Голод слушала, но хмурилась… — Ты могла на этой самой Земле нагуляться? — вопрос, заданный с опаской. — Мне показалось, это было бы нечестным по отношению к тебе, — все тот же тоскливый тон. Выбешивать это уже прекратило. Лечение для каждого подбирается индивидуально. — Интересная любовь к пятому колесу, — осторожно, стараясь несильно задеть и без того нестабильное состояние. — Ты для меня не пятое колесо, — хмурится, недовольна. Надо же. Переворачивается на бок; спиной. Голод лишь усмехается; запускает руки под ее талию; сжимает ладонями обе груди. Смерть прерывисто дышит, не сопротивляется… Горько спрашивать такое, но убедиться необходимо. — Ты понимаешь, что это просто костюм из кожи? — Понимаю… — тихо, но осознанно. Смерть не подменили, ее запрели. Будто бы в чужом теле… Голод решила оставаться рядом с ней на постоянной основе; потакать ерунде ровно до тех пор, пока ей не надоест. А надоест — сомнений не было. Голод не поверила в то, что сломать эту батарейку можно надолго. Тем более воспоминаниями о людях… Отвратительно наблюдать эти послушные кивки. Отвратительно, но пока никак иначе. — Ты больше не будешь навещать эти дурацкие шары с людьми. Для этого можно создать что-то более подходящее. Это была последняя командировка… Обещай мне. Трясясь в гневе от того, что Смерть лезла ее целовать, она пообещала вытребовать у Эру технологию замены. Его существа могут принимать различные облики, оставаясь собой. Он воспринял технологию иначе, а это было под запретом. Как при товарищеском списывании у соседа по парте. Даже Ауле с гномами не мог оправдать его валар и валиэр. У него пол — воплощение не принципа, а идеи… Считай, компромат. Доктору долго завидовали сверстники. Почти на год у него была обычная семья. Два заботливых «ОНО» и маленький мальчик. Доктор долгое время был счастлив, когда обе держали его за руки и сопровождали его нехитрые дела. К ним только иногда заглядывали, протягивая бумаги, но… — И ты хочешь это оставить? Разумная связь между двумя разумными? Смерть молчала. Они лежали рядом теперь почти каждый день. Голод только подражала азарту в ее глазах и ничего не могла поделать. Больно. БЕСИТ. — Я и так всегда буду с тобой, — с тем же отчаянием в голосе, сжимая пальцы ее рук. Этого было достаточно. Каждый остается именно тем, кто он есть. Ничего не изменишь. Маршрут есть для каждого. Нет смысла выверять по новой. Со временем у Смерти перестали трястись руки. Иногда они кружатся в танце, словно препарируя воспоминания о людях, что были получены… Иногда они держатся за руки… Иногда нет тайны в том, что они вместе… Иногда Чума и Война понимают… Тот опыт дал многое. Например, мысль о машине, которая будет точно знать время отбытия. Без всякой волокиты. Сын защищен более всех, он не использует давние партизанские методы с полным погружением, где бытие полностью подменяет сознание. Делает всесильного беспомощным… Даже Мастер, становясь человеком, может вернуться в личину Повелителя Времени. Наверное, только поэтому, когда погибла Мисси, Смерть не оттолкнула плачущего сына. Ей знакома гиблая привязанность к себе подобному. Она также, как и сын, не сможет дать отчета о том, что служит для нее основой. Можно бесконечно размышлять об одиночестве во Вселенной, но это главная ложь, которую выдумывают для чистоты расчетов. Это бессмысленное сочетание слов, который каждый толкует по-разному. Но, в отличие от Повелителя Времени, Смерти это что-то дало.