ЖИЗНЬ ЗА ЖИЗНЬ

ЖИЗНЬ ЗА ЖИЗНЬ Голова безумно болела. Открыть глаза казалось нереальным подвигом. Но он и так все понял: тащат на казнь. Герри ухмыльнулся разбитыми губами. Вот и конец этой жалкой жизни… Он был с детства – одним из многих. Обычная крестьянская семья. Обычный мальчик-драчун. Обычный набег на приграничье. Самая обычная смерть. Осталась только сестра, которую увели в плен, и он, вернувшийся из леса к середине действия. Ему было девять. По крестьянским меркам достаточный возраст. Он уже ходил с отцом в лес и… И он так и не вышел из укрытия, он даже не пытался спасти родных. Воинов (или разбойников?) было гораздо больше, они были большие, крепкие, со всякими блестящими штуками – от булавы до меча, а он – жалкий крестьянский ребенок… Хотя, просто надо признать, что он уже тогда был трусом. И вот – он сирота девяти лет. Сначала был голод и лес. Потом голод и город. Потом он прибился к какой-то компании, и началось воровство. Он тогда совсем не думал, хорошо это или плохо, хотя был вполне сознательным – 10 лет не 5, на малолетство не скинешь, но ему просто хотелось есть и он ел – неважно, как это все добывалось. Потом был трактир, а через год – в 15 – он ушел из него с какой-то шайкой. Он был ловок, и это было на руку «товарищам», и его взяли. Обучили немного тому, немного этому… А потом – тюрьма, побег, первое убийство. Он просто жутко хотел жить. Еще одна шайка – более удачливая, засады, перемежающиеся с борделями, попойками и отлеживанием после ранений. Потом была Зила – и что-то изменилось. Она не понравилась ему сразу – высокомерная, холодная, истинная аристократка, которая смотрела на таких как он, как на пустое место или грязь. И тем не менее, именно она что-то в нем перевернула… Ее крики были слышны до самого утра. Раньше они никогда не натыкались на женщин, а мужчин обычно отпускали перебив охрану – что эти жирдяи могут? Но в ту ночь… он зажимал уши руками, сжимал волосы на голове – и ничего, ничего не мог… Когда позвали его, он зашел в шатер и просто перерезал горло той, что лежала величественной, но сломанной куклой. И ушел. Он не был благородным разбойником, этаким Робин Гудом, но и не был отморозком. Он был самым обычным человеком – не добрым и не злым, просто кое-как старающимся выжить. И вот – попался. Смешно. Попался на разбое, которого никогда не совершал. Последние три года он отслужил в трактире вышибалой, а потом решил дойти до приграничья. Он сам не знал, зачем ему это, просто хотелось найти то, что когда-то было его домом. Наверно, это уже проблеск старости. К кому-то она приходит в 70, а кому-то вот так – в 32. Впрочем, седых волос и шрамов ему уже хватало. Опухшие глаза все-таки кое-как удалось раскрыть, и он увидел перед собой петлю. Да, прекрасное зрелище… Впрочем это закономерный итог его жизни. Хотя – жизни ли? Петля качнулась, приблизилась, потом он почувствовал скольжение веревки по шее. Что-то кричал один из крестьян, видимо перечисляя его прегрешения. А потом – тишина. Рука, развязывающая веревки, и легкий поцелуй на губах. * - Сумасшедший, - пронеслось по толпе. Бледный юноша развязал веревки и коснулся губ разбойника своими губами. Почти невесомо. - Обоих повесить! – запричитал какой-то дедушка, гневно потрясая клюкой. – Развели тут Содом и Гоморру! Бабы ахнули. - Да как же ш так? Он же юродивый! Что с такого взять! Да и трогать их нельзя… Зачинщик казни беспомощно оглянулся на местного священника. Тот только пожал плечами. - Дети мои, к великому моему сожалению, все сделано правильно. Ибо невинный берет супругом виновного, и по закону теперь виновный начинает новую жизнь, а его прегрешения теперь судить не людям, а богам. Так что… а про то, что оба мужчины, нет такого запрета… как ни странно… Увы, мне не к чему придраться. Толпа опять загудела. -Совсем мальчишка спятил. - Вырезать бы таких! - Да угомонись ты! Он не знает, что творит! - А ведь такой парень был! - А как родители-то умерли, свихнулся… - За что боги-то нас карают? Да будь благословенно небо, ибо…. Герри устало улыбнулся. Кажется, смерть в очередной раз обошла его стороной. Незнакомец, выручивший его, взял его за руку и потянул за собой. Бывший разбойник медленно поплелся следом. Все жутко болело, но на душе все-таки от чего-то стало светлее. Домик парня был небольшим, но уютным. Везде валялись странные травы, кости и камни, листы и рисунки, книги, посуда. Некий такой творческий беспорядок. Незнакомец довел его до кровати и Герри блаженно на ней тут же растянулся. Однако его потянули за руки, и пришлось сесть. Спаситель медленно его раздел по пояс и начал омывать раны, затем перевязал и дал лечь. И… Когда с него потянули штаны, Герри подскочил. Парень невозмутимо продолжил свое дело. Наконец и с нижней частью тела процедуры были покончены. Его одели в какую-то дряхлую одежонку и наконец дали спокойно поспать. Гер был почти счастлив. Наконец-то покой… Он проснулся только к вечеру. Парень, что-то насвистывая, бегал туда- сюда с какими-то колбами. Герри приподнялся, пытаясь уследить за его мельтешением. - Э-ээ… может помочь чего? Юноша замер, потом обернулся и отрицательно покачал головой. Веселый свист прекратился. Осталось только нервное бегание по комнате. - Я Герман. Но меня всегда звали Герри. Можно – Гер. Парень утвердительно кивнул, мол, понял, и ничего больше. - А тебя как зовут? Юноша странно дернулся, но поставил кувшин на стол и стал что-то показывать руками. Герман не впечатлился. - Ты… - внезапная догадка осенила его,- немой, что ли? Парень опять дернулся, но не ответил. Герман принял это за согласие. - Ладно, я так понимаю, нам теперь жить вместе, так что будешь… хозяюшкой! Злобный взгляд пригвоздил его к стене. Бывший разбойник аж закашлял. - Ну… заюшкой? Эээ, не надо меня убивать глазами, у меня просто нет фантазии на такие вещи! Может… Ярош? Вон как яростно на меня глядел! Парень странно замер. Как-то по-новому осмотрел мужчину и задумчиво кивнул «да». Герри выдохнул и поспешил закончить разговор. Он просто лежал и смотрел за готовящим ужин Яром. Через час Гер торжественно дошлепал до стола. Нагло съел все, что ему предложили и завалился спать. Утро началось с криков. Во дворе. Орал вчерашний заводила, так жаждущий его повесить. Герман вышел на крыльцо. Перед здоровенным мужиком стоял Ярош и преспокойненько слушал его выкрики. Мальчишка был одного с ним роста, но худее раза в три-четыре, так что… - Щенок! Знаю я тебя, хитрая твоя морда! То же мне, блаженный! Вот как выпорю! … так что Герман ленивым шагом подошел к парочке и приобнял юношу одной рукой. - Какие-то проблемы? Все-таки разбойник в нем так и не умер… Здоровяк сначала побледнел, потом покраснел, потом сунул мужчине под нос кулак. -Я вас размажу! Только попробуйте, два идиота, мне в деревне что-нибудь учудить! – и он гордым шагом направился прочь. Герман выдохнул и присел на лавочку. Все-таки здорово его отмутузили. Парень пошел достирывать, показав пять растопыренных пальцев. Гер расценил это как «подожди пять минут» и в предвкушении завтрака остался греться на солнышке. Так пошли дни за днями. Герман быстро поправился, стал помогать по дому. Поставил новый забор, починил крыльцо, наделал запас дров. Ярош готовил, занимался огородом и садом, а по вечерам что-то читал, рисовал, варил, мастерил… Гер в это не лез – считал, что не имеет права. Нравится мальчишке, пусть делает, что хочет. Тем более на правах гостя здесь как раз Герман. И опять одно утро началось с криков. Точнее улюлюканья. Оно было довольно далеко, но мужчина все равно почему-то проснулся. Яра не было – он всегда вставал раньше. Герман было успокоился, но все-таки вышел на крыльцо. Ни в саду, ни на огороде парня не было. Герман подумал, причесался пятерней и побрел на крики. Ярош шел с двумя ведрами воды. Оба были накрыты крышками – на всякий случай. Как оказалось – не зря. Дети порой бывают жестоки. Очень жестоки. Камни грохали о ведра, попадали в спину, бока. Маленькие острые камушки. Маленькие – пока эта кучка малолеток. А потом… Герман, увидев сию картину – невозмутимый Яр и обстреливающие его камнями дети, - просто взбесился. Похватав первых попавшихся за уши, он тут же начал раздавать пинки и подзатыльники. Дети расплакались, разбежались. Яр так же плавно, равномерно прошел мимо. На секунду у Герри закралось подозрение, что парень действительно сумасшедший и просто живет в другой реальности, но вот стоило ему его догнать… он полчаса наверно разгибал судорожно вцепившиеся в ведра пальцы. А потом они просто шли рядом, и каждый думал о своем. Герман почти перестал разговаривать. Только по вечерам, когда Ярош ложился раньше него (чрезвычайная редкость!) и никак не мог заснуть, он иногда рассказывал ему истории – что-нибудь из жизни или услышанное в очередном трактире или придуманное на досуге. Он не знал, нравиться ли это Яру, но тот не прогонял, и Герман, если слышал, как он ворочается на лавке, приходил к нему. Их отношения были странными. Они почти не разговаривали, даже жестами, они не были ни друзьями, ни даже приятелями. Они вообще никем друг другу не были и в тоже время… в тоже время их что-то связало. И это было нечто большее, чем выкуп жизни ценой возможности создать семью. На них косились. Удивленно, восхищенно, презрительно, недоверчиво, равнодушно. Теоретически они по идее должны считаться были мужем и женой… на что священник разводил руками – нет запрета, значит все реально. Крестьяне охали, вздыхали и продолжали судачить дальше. А Гер и Яр просто жили… Незаметно подошла осень. В одну из ночей началась жуткая гроза. Ярош зашевелился. Герман хотел было успокоить парня, но тот стремительно встал и резко засобирался. Пара минут – и он выскользнул за дверь. Удивленный Герман поспешил следом. Яр не шел - летел. На плече у него висела котомка, в одной руке была какая-то странная клюка. Он долго-долго, задыхаясь, падая в грязь, бежал через лес, пока не вышел… к кладбищу. Герман остановился. Яр тем временем что-то творил над одной из могил. Потом просто сел на нее, устало опустив руки. Пять минут, десять. Тридцать. Пятьдесят. Часа через полтора он наконец встал и побрел к дому. Где его уже ждал предупредительно сделавший вид, что ничего не видел, мужчина. Но Яр сам ничего не замечал – ни промокшего второго плаща, ни лужи посреди комнаты. Он бездумно повалился на кровать, не раздеваясь, и провалился в сон. Герману пришлось снимать с него грязную одежду и укладывать под одеяло. Утром стоило поговорить. А утром у парня начался жар. Герман напоил его бульоном, укрыл потеплее и спешно засобирался в лес, надо бы было кое-какие травы собрать… Уходил он с тяжелым чувством. Возвратился мужчина только к полудню. Постанывающий Яр лежал на крыльце, скребя дерево короткими ногтями. Гер кинулся его укладывать на лавку. Потом подумал, что негоже так и перетащил на кровать, где спал сам. Укутал, погладил по растрепанным волосам, словно сына, и вышел в сад. За хозяйством глаз да глаз нужен. Спали они вместе. Мужчина и рад бы уступить кровать парню полностью, да не мог он спать на узких лавках – слишком широк для них был, да и раны болели еще. Вот и жались они всю ночь на узкой кровати друг к дружке. Утром Ярош удивленно и вполне осознанно рассматривал лежащего рядом мужчину. Герри отчего-то смутился и поспешил ретироваться по делам. Весь день он прятал глаза, хоть сам не знал, отчего, а ночью начал устраиваться на полу. Ярош приподнялся и требовательно протянул руку. Спали они опять вдвоем. Так и повелось. Вместе было и теплее и уютнее. Подступала осень, холодало. Ярош быстро встал на ноги – уже через пару дней он бегал по хозяйству. Герман же подрабатывал. То вдове дом подлатает, то старушке какой забор поставит. Брал он по-разному, с бедных порой довольно символически, но за бесплатно не работал никогда. За что за спиной тыкали пальцами и судили. Но его это мало волновало. Он пересчитывал монеты, да думал, хватит ли им и на свинку накопить и на шубку Ярошу. Очень уж хотелось Геру купить юноше шубу. Со временем Герман стал замечать резкие перепады настроения Яроша. А временами он просто зарывался в бумаги и лихорадочно над чем-то работал день и ночь. Ночами парень так вжимался в мужчину, что тому порой дышать нечем было, а утром угрюмо ускользал из-под традиционно потянувшихся взъерошить волосы рук. Герман недоумевал, иногда разочарованно смотря на себя в воду, иногда раздраженно фыркая на какую-нибудь очередную выходку Яра – и молчал. Начались сезоны дождей. Грозы приходили одна за другой и долгими ночами двое лежали рядом, думая каждый о своем и в тоже время друг о друге. Но жить спокойно не получалось. Однажды вернувшегося с реки Гера никто не встретил. Поначалу он было забеспокоился, но стоило зайти в дом – и вот он, Яр, суетится, накрывая на стол. Гер расслабился, но Яр не сел есть с ним. Обеспокоенный мужчина вышел вслед за юношей на улицу и вдруг заметил на его скуле огромный кровоподтек. - Кто? Каждый раз, когда он убивал, он почему-то вспоминал того, первого, стражника тюрьмы. Вот и сейчас почему-то вдруг вспомнил… Яр безразлично прошел мимо, загоняя кур в сарай. Герри развернул парня к себе. - Староста? Дети? Мельник? Дед тот? Или… сын старосты? Яр почти незаметно вздрогнул. Но Геру и этого хватило. Он молча взял ремень, подпоясался и вышел за калитку. Калитка старосты всегда была нараспашку. Герман прошел прямо к дому. С крыльца вскочила маленькая девочка и юркнула в дом. Через секунду вышла полноватая, но красивая женщина. - Что тебе нужно? - Справедливости, матушка. Женщина удивленно вскинула брови. Не таким она представляла себе разбойника. - Что же это за дело, что ты пришел ко мне, а не к мужу? - Муж ваш – голова села, вот и пусть с селом разбирается. А вы – разум и сердце дома. Что касается дома, нечего выносить на все село. Старостина жена медленно спустилась с крыльца. Посмотрела мужчине прямо в глаза. - Говори. - Моего блаженного ваш сын обидел. Нехорошо бить того, кто слабее, нет в этом никакой храбрости, трусость да низость только. Тем более того, кто Богами обижен. - Сам знаешь, Богами твой юноша не обижен. Умный он парень, с руками, только вот как погибли лет шесть назад родители, так и не нашел он к кому сердце привязать. Неизвестно, к чему все идет, да только вот блаженным, ума лишенным, я его по совести никогда не назову. Боль в нем живет и только. Ну да дела это не касается. Стас! Из дома вышел мускулистый юноша в дорогой рубахе. Мать грозно посмотрела на сына. - Почто мальчишку немого обидел, что на окраине у леса живет? Стас злобно скривился. - Ма, да я ж нич… - За ложь выпорю, - тихо пообещала женщина. И детина послушно склонил голову. - Я один раз. Он рубашку новую облил… - К столбу. - Ма! - К столбу. Она даже не повысила голоса, но юноша скинул рубаху и послушно вцепился пальцами в ближайший столб. Герман расстегнул ремень. Возвращался мужчина в хорошем настроении. Жена старосты ему понравилась – умная женщина, поумней самого старосты будет. И мальчишку дала высечь. Несильно – так, для отстрастки. Гер надеялся, парень понял урок. Яр встретил его демонстративным фырканьем. Но у Герри было так хорошо на душе, что он просто схватил мальчишку и, со всей дури сжав в объятиях, поцеловал в лоб. - Все у нас будет хорошо, - пообещал он замершему Яру и, насвистывая, вышел в сад. Через неделю спокойной погоды опять зарядили дожди. У Германа совсем разнылась когда-то распоротая рука, и он всю ночь не мог заснуть. Поэтому, когда Яр опять пошел ночью блудить, мужчина двинулся следом. И опять они пришли на кладбище. Ярош долго возился над одной из могил, а потом… А потом из могилы полезло нечто. И чуть не оттяпало Яру руку, благо подскочил Гер и саданул по твари острой веткой. Тварюга закопошилась в земле. Герман подхватил парня и понесся прочь от этого места. Только дома он осознал, что произошло. Ярош пытался воскресить мертвого. Оказывается, все эти годы юноша искал способ вернуть родителей. Видимо, только этим он и жил. Гер посмотрел на свернувшегося калачиком на полу парня и вместо гневной воспитательно-обличающей тирады вдруг просто произнес. - Холодно. Давай спать. Ярош беззвучно плакал, утыкаясь ему в грудь. А Герман впервые в жизни подумал о том, о чем не задумывался с 10 лет – ему вдруг захотелось, чтобы в его жизни были Дом и Семья. На следующий день они вели себя так, словно ничего не случилось. И на следующий. И на следующий. А потом Яр ушел на пасеку, и Герман от нечего делать решил разобрать его книги. Стол был ими завален, но только одна из всех была открыта. Гер без особого интереса уставился на картинку. Ритуал жертвоприношения. «Жизнь за Жизнь». Схема проста: убей одного человека, отдай его Миру Мертвых – и проси взамен другую душу, другую жизнь. Нужно только место подходящее да руны правильные на ноже. Гер машинально закрыл книгу и отошел от стола. Теперь он понял, почему вдруг спас его этот мальчишка. Яр пришел поздно. Герман упорно делал вид, что спит, даже когда его попытались стащить с кровати к ужину. Обиженный Ярош демонстративно чмокал один, а потом вдруг залез под одеяло и уткнулся носом ему в подмышку. Гер не выдержал и обнял мальчишку. Яр удовлетворенно засопел, проваливаясь в сон. Следующую седьмицу Герман не жил – ждал. Ждал, когда все, наконец, закончится. Он пока не решил, что будет делать, просто ждал Момент. И еще был жадным. Он всю ночь вдыхал запах лежащего рядом тела, хоть и пах парень по большей части сеном и потом, и иногда медом. Он гладил его по голове, обнимал, целовал в макушку, и когда с каждым днем ему становилось все страшнее, он все сильнее и больше пытался впечатать в себя парня, больше насытится им – запахом, присутствием, прикосновением. К концу недели это уже стало похоже на сумасшествие. Однажды ночью Герман просто сорвался и до одури зацеловал лицо парня. Обычно отмахивающийся от его нехитрых ласк, как взрослый ребенок отмахивается от наставлений и нежностей старой матери, Яр в этот раз вдруг заплакал. Пораженный Герман долго баюкал и успокаивал парня, прося прощения. Отчего парень плакал еще сильнее. Но отстраняться он и не думал, и Герри успокоился и на этом. А еще через два дня Ярош поволок его в лес. Поляна. Четыре костра и круг посередине. Герман стоял и смотрел на зажигающего костры парня, и что-то болело внутри. Где-то в груди. Наверно, это тот кусок мяса, который люди называют сердцем. - Зачем? Ярош вздронул. - Зачем, Ярош? Они не вернутся. Никогда не вернутся. Нельзя сделать мертвых живыми никакими заклятьями. Яр выхватил из рукава кинжал, давая понять, что будет драться. - Зачем, Ярош? Зачем ты живешь прошлым? Посмотри, как пестро вокруг. Какими красками сияет эта осень! Прислушайся: поют птицы, копошится еж, течет река. Разве нельзя жить этим, Ярош? В этой деревне много людей, которые помнят тебя еще мальчиком, много юношей, что смотрят с состраданием и искренним участием в твою сторону – они когда-то играли с совсем другим Яром. Настоящее ускользает из твоих рук, пока ты гонишься за прошлым. И в результате мимо тебя пройдет и то, и то. По лицу Яра текли слезы. Но он упрямо подходил все ближе с занесенным ножом. - Ярош, Ярош, - мужчина грустно улыбнулся, - ты убьешь меня? Яр не думал, что он слабее, или что ритуал уже нарушен – он просто шел вперед. Он шел к своей цели. - Неужели все, Яр? – закричал мужчина. – Неужели ты просто кукла? А все, что было тобой, умерло в тот день? Хочешь, - он схватил его за руку, держащую нож, - бей! – нож стремительно полетел прямо в сердце Герману, направляемый его собственной рукой, крепко сжавшей дрогнувшую кисть юноши. - Не-е-ет! Эхом прокатился по лесу слабый вскрик. Вскрик, в который было вложено слишком много. Герман с удивлением и ужасом смотрел на застывшую перед его грудью ладонь. Ладонь, проткнутую ножом. Он отпустил запястье парня, с ужасом взирая на картину: левая рука проткнута ножом, который сжимает правая. Рука, которая заслонила его грудь. Что же они делают? - Не хочу. Не надо, - Яр подошел и уткнулся ему в грудь. – Мне больно. - Яр…Ярош… - Я Ярослав. Герман подхватил парня на руки и понесся к дому. - Прости меня. Прости меня, вредного дурака. Прости меня, Яр… Ярош вскрикнул только раз – когда Гер выдергивал нож. В комнате запахло кучей всяких настоек и мазей. - Яр, - у Германа дрожали руки, когда он перебинтовывал ладонь парню, - Яр, что же я наделал… Яр склонился вперед и поцеловал сидевшего перед ним на полу мужчину в лоб. - Все в порядке. Теперь все будет в порядке. Ты же не уйдешь? - Нет, - Герман принялся целовать его руки. – Нет. Помнишь же? Все у нас обязательно будет хорошо. - Будет, - повторил юноша, позволяя перенести себя на кровать. И Герман долго целовал его руки и лицо – все, до миллиметра, губы, ресницы, нос, опять губы, а Яр тихо плакал от чего-то таявшего в груди. Жизнь за Жизнь. Спасая кого-то, однажды можно понять, что это он – твое спасение.